Сергей Юрьевич Волков 
Объект «Зеро»

Планета Медея – 1

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=602045
«Объект «Зеро»»: Эксмо; М.; 2009
ISBN 978-5-699-32335-7
Аннотация

Колониальный транспорт «Русь» с миллионом переселенцев на борту терпит крушение при посадке на планету Медея, призванную стать форпостом Федерации Свободных Государств в Дальнем Космосе. Выжившие в катастрофе начинают борьбу за существование. Каждый день, каждый час. И не только с природой негостеприимного мира. Жажда власти, предательство, национальная рознь – все это не оставляет людей даже под угрозой гибели. Это неудивительно – ведь на борту «Руси» наряду с романтиками-добровольцами оказались и ссыльные «политические», сектанты, военнопленные, да и попросту уголовники всех мастей... Сержанту Климу Елисееву выпадает стать не только одним из отцов-командиров колонии, но и летописцем трагических событий. Однако их цепь прерывает находка, которая полностью меняет жизнь Клима и судьбы людей на загадочной планете.

Сергей Волков
Объект «Зеро»

Пролог

Космос – пуст и мертв. Нет, с точки зрения науки он, конечно же, наполнен материей во всех ее агрегатных состояниях. Космос изменчив, неоднороден, в его глубинах полыхают мириады звезд, вокруг них длят свой вечный бег планеты; частицы вещества прошивают его призрачную плоть, мчатся по орбитам кометы и астероиды, вальяжно дрейфуют бескрайние облака газа, звездный ветер колышет космическую пыль, и черные дыры пожирают все, что попадает в сферу их притяжения.
Но по человеческим меркам космос – это Великое Ничто, пустыня, царство мрака, враждебное всему живому. Космос – тюрьма, во множестве камер которой ростки жизни навечно заперты за неодолимыми засовами планетарных атмосфер.
Лишь разум, порожденный земной эволюцией, сумел взломать эти засовы. Сквозь пространство и время сыны олд-мамми идут и идут – в бесконечность, раздвигая границы своего мира до самых далеких звезд.
И везде, везде ищут они не только пригодные для жизни планеты, не только новые знания, но и разум, подобный собственному.
Ищут, но так и не могут найти…

* * *

Когда тебе девяносто пять, на многие вещи начинаешь смотреть по-другому. Власть, слава, деньги, женщины, выпивка, удачный выстрел на охоте, удачная застольная шутка – все это из разряда «смысл жизни» переходит в разряд «пустая трата времени». Когда тебе девяносто пять, ты не можешь разбрасываться, разбазаривать себя на ерунду. Вечность уже стоит у тебя за плечом, и кто-то незримый шепчет в ухо: «Поторопись».
Так или примерно так думал командующий Объединенных флотов Великой Коалиции адмирал Саймон О’Дэрри, прозванный подчиненными «Дремлющий Бык». Адмирал, облаченный в белый халат из биоволокна, отдыхал в своем кабинете после утомительной процедуры редживинации, которой дряхлый организм О’Дэрри вынужден был подвергаться каждый месяц.
Проклятые медики с их не менее проклятыми штуковинами всякий раз так выматывали адмирала, что ему приходилось сутки отлеживаться в специальном ложементе, кряхтя и потягивая особый коктейль, смесь легко усваиваемых белков, витаминов и ферментов.
С другой стороны, не будь редживинации, воинский мемориал на Атланте давно уже украсился бы плитой черного гранита, на котором золотом горели буквы, что-то вроде: «Саймон О’Дэрри (2109–2204). Верному сыну от благодарной Родины».
Хотя, возможно, написали бы и по-другому. Тем паче – где она, эта Родина? Осталась за сотнями световых лет, на старушке Земле…
Адмирал скрипнул зубами и тут же скривился – заново выращенные, непривычные после имплантатов, они отозвались забытой и такой натуральной болью.
Земля, Земля… Великая Коалиция потерпела там постыдное и сокрушительное поражение, но зато взяла реванш в космосе, после чего Федерация вынуждена была пойти на переговоры. Плодом их стало подписание на нейтральном Гермесе соглашения о разграничении сфер влияния и «неконфликтном сосуществовании». Слово-то какое – «сосуществование»! Мерзкое слово. Гражданское. Дипломатическое…
О’Дэрри пошевелился, устраиваясь поудобнее. Красный, как вареный рак, он ощущал себя беспомощным, точно после ранения, и от этого злился еще больше. Конечно, можно было бы взять вполне законный отпуск, убраться на Феб и провести дней десять в праздном ничегонеделании, тем более что это советовали ему врачи.
Однако именно сейчас покидать Штаб Объединенных флотов было никак нельзя. Адмирал ждал новостей, от которых зависело не только его будущее, не только будущее Великой Коалиции, но и судьбы всего человечества.
Залитый приятным зеленоватым светом кабинет, полки с папками и книгами, овальный рабочий стол натурального дерева, мерцающая сфера объемника, панели связи, полушария плафонов на потолке, ворсистый ковер под ногами – все тут было устроено по вкусу адмирала, который с максимальной точностью постарался воспроизвести свой старый, вашингтонский кабинет.
«Я еще вернусь туда», – с непонятной грустью подумал О’Дэрри. Его мысли прервал мелодичный звонок. В призрачной сфере объемника возникло точеное лицо референта:
– Сэр, на связи полковник Бэнсон. Прикажете соединить?
– Валяй! – прохрипел адмирал, с помощью сенсора приводя ложемент в сидячее положение.
Роджер Бэнсон числился в ведомстве О’Дэрри на должности помощника по связям с общественностью. Фактически же полковник занимался делами куда более важными и секретными.
Хитрое лицо потомственного коммивояжера, безупречный пробор, гражданский костюм, в меру строгий и в меру изящный, безукоризненные манеры и хорошо поставленный голос – полковник Бэнсон всегда казался адмиралу героем старинного фильма.
– Сэр! – звук немного искажался, мешало еле слышное шипение. – Колодец вырыт, сэр! Прикажете прислать счет?
– Да, Роджер, и распишите все поподробнее. – О’Дэрри сдвинул кустистые брови, пристально вглядываясь в лицо полковника, точно хотел разглядеть в его глазах ответы на невысказанные вопросы.
– Уже, сэр. Высылаю немедленно. Но хочу сказать сразу…
Бэнсон выдержал секундную паузу, а может быть, виноваты были помехи?
– …Нескольких землекопов завалило.
– Приношу свои соболезнования! – прорычал адмирал и отключился.
Некоторое время О’Дэрри сидел молча, обдумывая услышанное. Полковник поведал ему следующее: «Разведывательная миссия вернулась с планеты Медея. Есть погибшие». Стало быть, интуиция не обманула адмирала. С этой Медеей все очень, очень непросто…
Зажурчал принтер, из узкой щели полезла распечатка доклада Бэнсона, пришедшая по закрытому каналу. О’Дэрри, начинавший службу почти восемьдесят лет назад, всю жизнь считал, что важные документы нужно читать на пленках, глазами – так лучше воспринимается смысл написанного.
Наморщив лоб, адмирал по привычке ухватил себя за острый подбородок, поморщился – редживинированная кожа болезненно реагировала на любое прикосновение – и принялся читать.
Закончив, он шумно выдохнул, уничтожил пленку с распечаткой и вызвал референта.
– Стью, слушай внимательно: на три часа назначаю совещание. Пригласить Фицгера, Нишиму, Вильсона и этого… кто у нас теперь ведает снабжением, как его бишь?
– Бригадный генерал Глен Харагаунт, сэр! – молодцевато отрапортовал референт.
– Вот-вот, и его. Это – во-первых. Во-вторых: подготовь письмо к президенту по поводу проекта «Медея». Содержание – проект можно запускать. Оформи на свой вкус. И третье: Тода Баркинса ко мне немедленно!
– Слушаюсь, сэр! – референт коротко козырнул и исчез.
А уже три минуты спустя в кабинет адмирала вошел осторожной походкой хищного зверя начальник разведки Объединенных флотов вице-адмирал Баркинс. Грузный, высокий, с маленькой головой на вислых борцовских плечах, он в последнее, «мирное» время был правой рукой О’Дэрри.
– Слышал? – вместо приветствия спросил адмирал.
– И доклад об экспедиции читал, – в той же манере ответил Баркинс, усаживаясь на стул у стены.
– Теперь главное – чтобы они клюнули.
– Не волнуйтесь, адмирал. Наш крот сидит достаточно высоко, чтобы провести среди высшего руководства Федерации достойную пиар-кампанию. Тем паче они своими игрищами в демократию и всеобщее равенство подложили сами себе жирную свинью и теперь готовы ухватиться за любую возможность, дабы доказать, что не даром едят хлеб. Но для правдоподобности неплохо было бы действительно направить туда корабли…
Адмирал иронично улыбнулся:
– Тод, дружище, неужели же ты думаешь, что судьбу такого проекта я возложу только на твоих агентов? Наши транспорты пойдут на Медею. Наши капитаны будут очень стараться. Они даже почти догонят федералов. Но те никогда не узнают, что в трюмах транспортов – всего лишь пустота. Пусть Федерация разобьет свой лоб о Медею, а заодно и сдерет с нее шелуху. Когда это произойдет, мы окажемся поблизости и наконец-то посмотрим, что же там за ядрышко. Кстати, сколько человек ты планируешь внедрить в число колонистов?
Баркинс сделал неопределенный жест рукой.
– Посылать хороших агентов на заведомо обреченное дело – бессмысленно. Посылать плохих – неэффективно. Думаю ограничиться тремя-четырьмя…
– Нет, Тод! – О’Дэрри нахмурился, снова ухватился за подбородок. – Проклятье! Ты пошлешь лучших, ты понял меня? Лучших агентов. Тех, кто сможет выжить, разобраться во всем и принести нам информацию. Это приказ.
Начальник разведки встал.
– Я все понял, адмирал. Будет сделано, сэр.
– Иди. Держи меня в курсе. Если нам удастся то, что мы задумали, если ЭТО… черт возьми, если ЭТО действительно существует, то мы приберем его к рукам. И тогда федералам придется уносить свои тощие задницы куда-нибудь подальше. Например, в соседнюю галактику.
И адмирал О’Дэрри сочно захохотал.

Дневник Клима Елисеева

Приветствую тебя, неизвестный мой читатель! С этих строк начинается печальное повествование о трагической и многотрудной одиссее колонистов и экипажа эвакуационного транспорта «Русь», что волею случая и вследствие причин загадочных и неведомых потерпел крушение при посадке на планету Медея, обращающуюся вокруг звезды Эос, каковая известна еще под именем Зоряной звезды.
Во времена оны я мог бы воззвать к силам света и тьмы, к Всевышнему и ангелам его, вверяя им свою жизнь и жизни моих добрых товарищей, но ныне я могу уповать лишь на милость Их Величеств: Теории Относительности, Теории Вероятности и Теории Сингулярности.
Впрочем, ждать милости от кого или чего бы то ни было не входит в число человеческих добродетелей. А посему, отринув страх и уныние, я добровольно возлагаю на себя тяжкое бремя летописания всех важнейших событий и происшествий, случившихся на Медее в году две тысячи двести четвертом от Рождества Христова, с месяца августа, числа тридцать первого – и в последующее время.
Теперь пришел черед оставить столь модный ныне среди пишущей братии на Земле и на иных планетах Федерации Свободных Государств вычурный старомодный слог и перейти на обычный разговорный язык начала двадцать третьего века, дабы тебе, читатель, не пришлось утруждать себя, выискивая среди нагромождений словоформ и вязи языковых оборотов зерна истины и крупицы фактов…

31 августа 2204 года

Наверное, неправильно, что я поставил эту дату. Но… тяжело. Даже сейчас, спустя столько времени, я ощущаю тот ужас, что охватил меня после того, как эвакуационный транспорт «Русь» подошел к Медее и попытался высадить на нее колонистов. Слишком много смертей, слишком ярки в памяти страх и боль…
И все же, поскольку я буду писать о катастрофе, дата должна быть верной – 31 августа 2204 года. Тогда все и случилось. Надеюсь, у меня получится точно и непредвзято описать произошедшее в этот день, описать без лишних эмоций, тем более что я собрал немало воспоминаний очевидцев. Стало быть, картина гибели посадочных модулей «Руси» получится более полной, и читатель сможет взглянуть на катастрофу не только через призму моего восприятия, а как бы глазами многих и многих.
Ну, довольно предисловий. В моей чернильнице достаточно аспидовой крови, а знаменитой «самолепленной» бумаги хватит, чтобы десять раз переписать Устав Военно-Космических сил, со всеми его приложениями и дополнениями.
…Итак, по среднеземному времени стояло раннее утро 31 августа 2204 года, когда огромный эвакуационный транспорт «Русь» с миллионом колонистов на борту выпал из абсолютного поля во мрак ординарного космоса на орбите планеты Медея.
Впрочем, мрак – это для красного словца, никакого мрака я не помню. В отличие от подавляющего большинства пассажиров «Руси», я не смотрел сладкие сны в гипносиуме, а нес вахту у сферического иллюминатора левого борта как постовой визуального контроля.
Свет Эос, звезды, вокруг которой вращалась Медея, бил мне в глаза, и пришлось задействовать поляризатор. Отсюда, с орбиты, планета напоминала исполинский спортивный мяч. «Русь» шла вдоль экватора, и под нами тянулся бурый, будто заштрихованный карандашом, узкий материк, делящий планету пополам. В северном полушарии, залитом светом, среди бирюзового океана виднелись крупные пятна островов, южное же было погружено во тьму, густо-синюю тьму вечной ночи. Я не знаю, в какие виды спорта играют вот таким сине-бирюзовым мячом, но почему-то в тот момент мне подумалось, что такой спорт обязательно есть и он числится у местного бога среди любимых.
Визуальный контроль на наших кораблях ввели после инцидента у Аппо, когда приборы тяжелого крейсера «Гренландия» не заметили вражеский смерть-зонд, изготовленный с использованием технологии «туман». Тогда погибло полторы тысячи человек, в основном элита Военно-Космических сил Земли, возвращавшаяся после переподготовки на корабли Первой Галактической эскадры.
В мои обязанности входило наблюдать за пространством и в случае обнаружения любого объекта доложить о нем в Командный пост. Не знаю, за какие заслуги получили свои назначения остальные визуальщики «Руси», я же этой чести удостоился, поскольку уже имел опыт военного корректировщика. Впрочем, об этом факте своей биографии я написал в другом месте.
На Медею я летел в составе экипажа «Руси», но с билетом в один конец. Если ты – стерил, если тебе за тридцать пять, то на Земле впереди тебя ждет только работа, холостяцкие будни и одинокая старость. И когда я ясно и четко осознал все это, то решился. Другая планета, другой мир, мир, познавать который я буду всю оставшуюся жизнь. Не знаю, как для других стерилов, но для меня это все же был лучший выход, нежели выстрел из лучемета в голову, который неминуемо произойдет когда-нибудь похмельным осенним утром…
Сомнительная уникальность Медеи заключалась в том, что эта планета смотрела своим северным полюсом в центр Эос, с небольшим отклонением в три или четыре, не помню точно, градуса. Естественно, что в северных широтах стоял вечный полярный день и вечная же жара, а в южном полушарии царствовали мрак и стужа. Такой вот дуалистический мир. Тут белое, там черное. Средневековые богословы визжали бы от радости, попадись им Медея под руку в нужный момент. Само собой, рай разместился бы на светлой стороне, ад, вместе с ледяным озером Коцит, – на темной, а посредине человечество влачило бы свои жалкие дни, зарабатывая достойное посмертие.
Впрочем, ну их, средневековцев… Наворотили они немало, и мы, неблагодарные потомки, не в силах расхлебать всю эту кашу, попросту наказали ретивых предков забвением. Грустно это или неизбежно – кто знает…
Вернемся к Медее. Единственный континент, шириной от пятисот до двух с небольшим тысяч километров, опоясывал, как я уже писал, планету по экватору и был вполне пригоден для жизни. Правда, Северный океан Медеи регулярно поставлял сокрушительные тайфуны с проливными дождями и ураганными ветрами, так как высокие широты являли собой естественный планетарный испаритель. Южный же океан, скованный многометровыми льдами, не менее регулярно «выдыхал» холодные циклоны, которые проносились над континентом, щедро одаривая его снегами и туманами.
Однако многочисленные горные цепи и хребты, возвышающиеся повсюду, создавали немало естественных оазисов в виде уютных горных долин с комфортным микроклиматом. В них наши колонии могли и должны были существовать, развиваться и процветать без особых проблем.
Впрочем, даже если бы проблемы и возникли, правительству Федерации на них было плевать, так как все колонисты, спокойно спящие в гипносиумах «Руси», вызвались полететь на Медею добровольно. По крайней мере тогда, 31 августа, я думал именно так…
Командир группы визуального контроля вышел на связь около шести утра по среднеземному времени. Я доложился, получил стандартный приказ продолжать наблюдение и вновь приник к иллюминатору. Согласно полетному расписанию, в Командном посту «Руси» в это время шел мониторинг околопланетного пространства на предмет обнаружения кораблей противника и проверялись данные, полученные со спутников слежения за поверхностью планеты. Перемирие перемирием, а бдительность на кораблях ВКС – основа основ.
В шесть сорок по внутренней связи прозвучало: «Внимание! В связи с отсутствием на орбите станций планетарного контроля всему экипажу перейти на усиленный вариант несения службы! Повторяю…»
И буквально спустя минуту в отсеках раздался рев сирен, а из динамиков загрохотало: «Боевая тревога! Боевая тревога! Два транспорта противника с эскортом обнаружены в шестистах тысячах, сектор «Бета-12-37». Приготовиться к экстренной посадке».
Помню, я тогда аж зубами заскрипел от злости – ну надо же! Столько усилий, и все псу под хвост. Впрочем, мы-то уже на орбите, и пока пузатые лайбы грейтов доплетутся сюда, посадочные модули «Руси» успеют нырнуть вниз. Должны успеть…
Имелся у нас и козырь. Грейтовские транспортники садиться в атмосферу не умеют, стало быть, выгружать колонистов им придется при помощи стационарного портала на поверхности планеты, а этот портал еще надо туда доставить и собрать.
Командование ВКС потому и выбрало эвакотранспорт для высадки колонистов, что три посадочных модуля «Руси», два малых, пассажировместимостью по сто пятьдесят тысяч человек, и большой, в котором помещается семьсот тысяч, могли опускаться «на грунт» и взлетать с него.
Но в любом случае нам следовало торопиться. Грейты – мастера на различные каверзы. К примеру, какой-нибудь из их кораблей эскорта запросто мог «плюнуть» из ионной пушки в хвост «Руси», сбив нас с хода, и пока огромный эвакуационник восстановил бы работу реактора, пока на малой тяге вновь вышел на расчетную орбиту, прошло бы не менее трех часов.
Вводные и приказы различным службам корабля звучали теперь беспрерывно. Наконец эта предпосадочная лихорадка закончилась стандартным оповещением:
– Внимание экипажу! Объявляется минутная готовность до отделения посадочных модулей. Включить компенсаторные системы ложементов. Группе визуального контроля – повысить бдительность! Докладывать каждые пять секунд.
Помню, я усмехнулся. Все бодрствующие на борту «Руси» сейчас укладываются в ложементы, и мягкие лапы компенсаторов обхватывают их, точно заботливые материнские руки. Нам же, визуальщикам, эта роскошь не положена. Пока модуль не войдет в плотные слои атмосферы и не снизится до двенадцати тысяч метров, мы будем таращиться в наши обзорные сферы, покрытые паутиной разметки. Витька Крюков называет эту позу «бабушка в окошке». Подмечено точно, с одним только «но» – под задницей у «бабушек» лишь жесткие стулья-«вертуны», а единственная защита от болтанки – поручни по сторонам от иллюминатора, в которые я немедленно вцепился, точно клещ.
Мой отсек совсем крошечный – семьдесят сантиметров на полметра, и два метра в высоту. Экономия пространства на эвакотранспорте вполне понятна, но у такой клаустрофобической тесноты есть и иное объяснение. Если вдруг произойдет нештатная ситуация, выстланные бугристым пенокомом стены не дадут мне разбиться.
Счет пошел на секунды. За это время я успел одиннадцать раз доложиться в Командный пост. Медея синела внизу – «Русь» сместилась к южному полюсу, заходя под углом к экватору, чтобы посадочные модули нырнули вниз по гравитационной «горке».
Отделение произошло незаметно. Просто в какой-то момент я увидел слева ослепительно-белый борт первого малого модуля, уходящий вбок, а спустя несколько мгновений наверху возник базовый корабль с ходовым отсеком. После отделения огромных пеналов посадочных модулей выглядел он смешно и нелепо – крохотная сфера Командного поста, поблескивающая спица оси, на конце которой серел цилиндр реактора, опоясанный кольцом «дырокола».
«Русь» была построена по схеме «ромашка», и сейчас три титанических лепестка этого цветка оторвались от сердцевины, отправляясь в самостоятельный полет.
Первый малый модуль, шестисотметровый белый брусок с зализанными гранями, опоясался венцом голубого пламени – это включились маневровые двигатели, уводящие его на посадочную траекторию. Второй малый я не видел, но знал – сейчас он выполняет точно такой же маневр по другую сторону от нас.
Наш же космический левиафан, без малого полтора километра длиной, восемьдесят метров высотой и триста пятьдесят метров шириной, садился по несколько иной схеме. Мы просто проваливались вниз, а сотни корректировочных двигателей по периметру удерживали модуль «на струне». Когда плотная атмосфера вокруг модуля начинала вызывать нагрев обшивки, под брюхом у нас должны были включиться одноразовые «батареи Лиманова», создающие гравитационную подушку, этакий парашют вверх ногами. На нем модуль медленно опустится на поверхность, не растряся свой драгоценный груз в семь сотен тысяч человек, а также запасы продовольствия, техники, расходных материалов, вспомогательные механизмы, походное жилье, комплексы связи, системы безопасности, и прочее, прочее, прочее…
Первый малый и базовый модули пропали из поля зрения. Мы все глубже проваливались в атмосферу Медеи. На нимбе планеты красиво светилась рубиновым блеском тонкая полоска терминатора, а внизу разлились жемчужные переливы облачных полей, из-под которых густо синели льды южного океана.
Неожиданно мне показалось, что там, где алый нимб переходил в чернильную тьму космоса, на мгновение вспыхнула крошечная искорка. Это мог быть банальный метеор, каменная пылинка, сгоревшая в атмосфере планеты, а мог быть и отблеск света Эос на иглах смерть-зонда.
– Командный, вызывает сорок седьмой! На сто тридцать четыре полста два объект, – сообщил я, уткнувшись лбом в холодную полусферу иллюминатора.
– Понял вас, сорок седьмой, – немедленно откликнулся командир визуальщиков Бертран Коши. – Объект замечен, классификация – С-2. Спасибо за бдительность.
«Классификация С-2» – это значит, что радары уже засекли мою искорку и определили ее как фрагмент искусственного сооружения, попросту – космический мусор, болтающийся на орбите. Возможно, речь шла об обломке одной из планетарных станций слежения, не обнаруженных нами.
Бертран замешкался с отключением, и я услышал, как кто-то из пилотов сказал: «Второй малый, у вас сбоит канал телеметрии. Перейдите на резерв…» И тут же раздался низкий голос капитана «Руси» вице-адмирала Старыгина: «Большой, пора! Будите вэвэшников, к моменту посадки они должны…»
Дослушать мне не удалось – Командный пост отключился. «Что за вэвэшники? – подумал я. – И чего они должны?»
И тут наш модуль первый раз тряхнуло. По ощущениям это напоминало езду в старинном колесном автомобиле, наскочившем на кочку. Мне хотелось бы написать тут, что именно тогда меня посетило нехорошее предчувствие, и так далее, но не буду врать – не было никакого предчувствия. Все шло штатно, мы явно обошли грейтов и к обеду вполне могли прогуляться по поверхности Медеи, которая к тому моменту де-юре вошла бы в планетную семью Федерации.
Наверное, нужно прояснить один важный момент: согласно Большому соглашению, подписанному на Гермесе, любая планета земного типа, лежащая на расстоянии одна плюс-минус 0,3 астрономические единицы от своей звезды, признается подпадающей под нашу или грейтовскую юрисдикцию в случае наличия на ней колонии численностью в миллион человек.
Другими словами, и мы, и они, дабы застолбить права на новый и, что особенно важно, пригодный для жизни мир, должны забросить на его поверхность миллион человек. Что и проделывалось с момента подписания Большого договора не раз и не два. Конечно, на первый взгляд это очень затратно, но война, как показывал печальный опыт последних десятилетий, намного затратнее…
Пока грейты преуспели, обходя нас на две планеты. Удачное заселение Медеи сокращало разрыв, и самое главное – эта планетка находилась в стратегически важном районе нашей Галактики, из которого можно было впоследствии двигаться к ядру, к звездным скоплениям, доселе нам недоступным.
После экспресс-сканирования геофизических параметров и трехдневной работы на поверхности исследовательской станции «Биосфера» Медею признали годной для колонизации с весьма высоким индексом комфортности. Аппараты Великой Коалиции также изучали планету, и вердикт грейтовских планетологов не отличался от нашего.
Диаметр планеты незначительно уступал земному, по массе Медея тоже отставала от нашей олд-мамми, вследствие чего сила тяжести там была немного меньше, чем на Земле. Имелись также отличия в газовом составе атмосферы – углекислого газа оказалось на полтора процента меньше, а вот кислорода в медейском воздухе было больше, чем в земном, на два процента.
Впрочем, эти мелочи специалисты по адаптации и акклиматизации посчитали незначительными. Климат в экваториальной зоне вполне соответствовал земным субтропикам, хотя и не имел четко выраженных сезонных колебаний.
Жизнь на планете развивалась, как следовало из краткой памятки колониста, по вполне привычным и понятным для нас эволюционным законам, от простого к сложному. В настоящий момент на Медее царили покрытосеменные растения, имелись грибы и водоросли. Вершиной эволюции животного мира считались крупные сумчатые, как травоядные, так и хищные. Численность первых оказалась довольно велика, так как на материке, несмотря на преобладающий горный рельеф, существовали обширные травянистые равнины, похожие на земные прерии или саванны.
Океанские глубины были заселены разнообразнее и обильнее, чем суша, что неудивительно для планеты, на три четверти покрытой водой. Но из-за нехватки времени провести более-менее масштабное изучение гидросферы не удалось, и в памятке по этому поводу имелась короткая фраза, выделенная красным: «Колонистам рекомендуется воздерживаться от посещения водоемов!»
Я потер глаза и глотнул тоника из трубки, выведенной к иллюминатору. Черт возьми, нет ничего хуже для наблюдателя, чем экскурсы в недра собственной памяти. Из глубин подсознания следом за информацией о Медее начали всплывать какие-то посторонние образы, и я едва не отвлекся от наблюдения, что было бы равносильно сну на боевом посту.
Большой модуль продолжал снижаться. Чернота наверху подернулась голубоватой дымкой, звезды потускнели, а облака внизу приблизились, и в их разрывах явственно проглядывали темные ледовые поля Южного океана Медеи.
– Клим, ты как? – неожиданно прозвучал в моем отсеке голос Лехи Кудрявцева. Леха, грузный, габаритный парень, мой приятель еще по довоенным временам, значился в нашей группе тридцать первым номером.
– Норма, – ответил я. – Ты чего эфир засоряешь? Внизу поговорим.
– Это вряд ли, – вдруг бухнул Леха, но, соблюдая режим «чистого эфира», отключился. Забегая вперед, скажу, что он оказался абсолютно прав – больше поговорить с ним мне так и не удалось…
Освещение отрубилось на двадцать четвертой минуте посадочного интервала. Затем, буквально через долю секунды, свет вспыхнул – и вновь погас. Одновременно пропала индикация на панельке связи слева от обзорной сферы, и страшная, воистину мертвая тишина воцарилась в моем отсеке.
Я попытался соединиться с КП по резервной частоте, но связь отсутствовала. Модуль тряхнуло, потом еще и еще. Меня подбросило, впечатав в переборку, и вдруг навалилась страшная тяжесть, от которой буквально затрещали кости. Через иллюминатор я видел, как поверхность Медеи встала дыбом, потом оказалась сверху. Я не мог вдохнуть, не мог пошевелить не то что руками – даже пальцами!
Началась дикая свистопляска. Огромный модуль вертело, словно щепку. Из-за переборки я слышал грохот и крики. Перед глазами плыли багровые пятна, сорвавшийся с крепежей «вертун» прижал меня, точно в нем была тонна веса.
Сильный удар! Гром ударил по ушам, и корпус застонал в ответ. Иллюминатор заволокло серой мглой. Я рухнул на пол, больно ударившись ногой. Перегрузка по-прежнему не давала возможности пошевелиться. Точно помню – страха не было, хотя я отчетливо понимал, что спустя несколько минут погибну. И еще: я представил тогда, что творится в других отсеках, каково сейчас экипажу модуля, и почему-то мне стало страшно за сотни тысяч колонистов, спящих в блоках гипносиума. Казалось бы, сама судьба пощадила их, подарив легкую и безболезненную смерть во сне. Но именно то, что они умирают в неведении, и заставило меня сожалеть не о себе, а об этих несчастных.
Еще более мощный удар перевернул модуль, бросив его вниз. Меня стошнило. Вцепившись в поручни, я ударился спиной о переборку, сполз на пол и вдруг почувствовал, что стало легче дышать и двигаться. Мы больше не падали – мы, получив ускорение, летели по косой дуге вперед и вниз.
Кое-как встав на четвереньки и упершись спиной в дверь отсека, я сунулся головой в полусферу иллюминатора. Сквозь разрывы туч внизу проносились горные вершины. Сплошное месиво из камня и льда, сулившее нам скорую смерть. Но я вдруг неизвестно почему обрадовался: «Хорошо, что не в океан!»
В тот момент я еще не знал, что после обесточивания всех систем модуля водород продолжал поступать в камеры сгорания планетарных двигателей. Когда модуль упал на девять тысяч метров и оказался в плотных слоях атмосферы, насыщенных кислородом, в камерах образовалось достаточное количество гремучего газа. Два удара, сотрясшие модуль, были взрывами, разворотившими кормовую часть. Но именно эти взрывы и спасли нас.
Модуль выровнялся, слегка задрав носовую часть, а поскольку площадь его была колоссальной, мы начали нисходящий и как бы планирующий полет к поверхности. Я пишу «как бы», потому что планер опирается на воздушные потоки, а мы из-за огромной массы продавливали их, со страшной силой трамбуя воздух. В какой-то момент, когда до гор оставалось несколько сотен метров, этот воздушный тромб ударил о ледник на склоне безымянного хребта, сорвав сотни тонн снега и льда. Нас подбросило. Словно выпущенный из катапульты снаряд, модуль полого перелетел через скалистый гребень, зацепил его кормой и разломился на две неравные части.
Меня бросило вперед, и началась такая тряска, в сравнении с которой все предыдущее оказалось детскими качелями. Если бы не пеноком на стенах отсека, думаю, я погиб бы, как погибли сотни и сотни колонистов.
Задняя часть модуля, в которой находились вместительные кормовые трюмы с техникой, припасами, сырьем и несколько отсеков гипносиума, осталась за гребнем, и там почти сразу же начался сильный пожар, сопровождающийся взрывами. Впрочем, об этом после, скажу лишь, что все люди, находившиеся в отсеках и гипоносиумах на корме модуля, а это без малого полторы сотни тысяч человек, погибли.
Пробороздив по пологому склону огромную канаву, передняя часть выехала на каменистое плато, ударилась о покатую скалу и наконец замерла. Конструкции корпуса не выдержали нагрузки, и модуль попросту распался, вспучив обшивку. Отовсюду повалили клубы дыма, в недрах гигантского сооружения трещало пламя. Грохот стоял неимоверный, пыль заволокла все вокруг, и оранжевая Эос казалась грозным оком древнего божества, гневно взирающего на нас.
В модуле, распухшем при ударе о скалу, образовалось множество дыр и трещин, и из них хлынул сплошной людской поток. Задыхающиеся, обожженные, покалеченные люди стремились как можно дальше уйти от смертоносного модуля, над которым уже вставало огненное зарево.
Впрочем, эти события, равно как и первые впечатления от поверхности Медеи, я описываю исключительно с чужих слов, так как сам в первые часы после катастрофы ничего не видел и не слышал…
Итак, модуль лежал на краю довольно обширного холмистого плато, протянувшегося на несколько десятков километров вдоль горного хребта. От гор на юге до обрыва на севере плато раскинулось на семь-восемь километров. Скалистый гребень, разломивший модуль, терялся в пыльной дымке на востоке, к которой быстро примешивался черный дым пожарища, западные же пределы бурой каменистой равнины очерчивало небольшое скалистое нагорье.
Обрыв, отделявший плато от огромной равнины, простирающейся на много сотен километров к северу, до самого океана, поражал воображение. Высота его колебалась от полутора до двух километров, и практически везде это были отвесные скалы. Видимо, когда-то давно, во времена тектонической активности, в этом районе произошел сдвиг пластов горных пород. Кажется, в геологии такое явление называется не то горст, не то грабен.
Мне, без сомнения, повезло. При ударе о скалу мой отсек буквально сплющило, но за мгновение до этого лист обшивки со сферическим иллюминатором выгнуло буквой Г, и он, спружинив, полетел в сторону. Я полетел вместе с ним, уцепившись за страховочные поручни – точно в соответствии с техникой безопасности. Память моя этого полета не сохранила, равно как и удара о поверхность. Сколько часов я пролежал без сознания, также неизвестно, потому как эти самые часы никто и ничто не считало.
Очнулся я в темноте от сильнейшей боли. Тело мое оказалось сжато со всех сторон, а в левое колено словно впились раскаленными зубьями огромные клещи, сжимаемые безжалостными руками палача.
Я заорал от боли и страха – но не услышал себя. Не услышал, потому что вокруг все грохотало, трещало и стоял ужасный крик. Пахло гарью. В какой-то момент мне подумалось, что я умер и нахожусь в могиле. Потом – что я замурован внутри искореженного корпуса модуля. Тут сверху что-то рухнуло, сдавив меня еще сильнее, и боль резанула ногу так, что я снова потерял сознание…
– Жив, браток? Эй, браток…
Чьи это слова? Кто склонился надо мной? Почему у него такое уродливое лицо? Почему на нем желтая роба? Почему я больше не чувствую боли? Почему сумерки? Что за странное фосфоресцирующее небо вверху? Это закат или рассвет?
– А-а-а… – из моего пересохшего рта вместо слов вырвался лишь стон. Человек в желтом обрадованно растянул в жутковатой ухмылке обезображенное лицо с комковатым шрамом вместо глаза.
– Живой, значит. Ништяк. Потерпи, браток, сейчас я ногу-то твою… Потерпи, слышь!
Он сунул какой-то штырь под лист обшивки, придавивший меня, навалился, захрипел от натуги и приподнял скрученный кусок металла.
– Отползай!.. Мать твою, я ж не удержу…
Собрав все силы, я сжал зубы и попытался перевернуться на бок. Утихшая было боль вспыхнула с новой силой и жидким огнем разлилась по всему телу. Я застонал, но все же сумел уцепиться руками за теплые космы теплоизолянта, торчащего из-под груды металла, и передвинуть свое непослушное тело в сторону.
– Ты это… – одноглазый снова склонился надо мной, – полежи тут, я пошарюсь, может, еще кто живой есть. Потом приду.
И желтая роба исчезла за завалами, высящимися повсюду.

1 сентября 2204 года

Я проснулся. Солнце било в глаза. Надо мной чуть колыхался серый полотняный навес. Тупой болью пульсировала нога.
Где я? Что со мной?
– Здорово, браток! – раздалось над самым ухом, и под навес забрался человек в грязной желтой робе. Все лицо его покрывали безобразные багровые шрамы, но единственный глаз смотрел весело и уверенно. «Циклоп», – подумал я.
И вспомнил. Вернее, все, что произошло со мной, эвакотранспортом «Русь» и остальными колонистами за последнее время, само собой хлынуло в память, затопив ее без остатка.
Посадка. Катастрофа. Ад на земле, точнее, на Медее. Сломанная нога. Сотни тысяч растерянных, израненных людей на каменистом плоскогорье.
Ветер донес запах жженого пластика – посадочный модуль продолжал гореть, а за скалистым гребнем на востоке, где рухнула отломившаяся кормовая часть, по-прежнему бухали взрывы и жирная копоть столбом поднималась в бирюзовое небо.
– Ну, как ты? – Циклоп, изобразив на изуродованном шрамами лице подобие улыбки, свалил в угол принесенные ящики. – Болит?
– Ноет. Ничего, терпимо. – Я приподнялся на локте. – Чего там? Пора бы уже и спасателям появиться, сутки почти прошли.
– Тысячи глаз в небо глядят, губы упрямо твердят… – невесело усмехнулся мой спаситель, взвешивая на ладони острый каменный осколок. – Я так себе думаю – не будет спасал. Никого не будет. Амба.
– Почему?!
– Энергии, электричества-то – нет. Вообще, понимаешь? Я тут с утра потолкался вокруг, с людями разными перетер. Короче, народ считает, что с магнитным полем байда какая-то вышла. Оттого мы и навернулись, сечешь?
– То есть… То есть ты хочешь сказать, что и связи нет? – Я ошарашенно покрутил головой.
– Связи нет. Техника не работает – вся. Оружие. Машины. Часы. Пламенники. Скафандры. Даже зажигалки сдохли, понял?
И он с силой рубанул камнем по плоскому контейнеру, из которого торчали обрывки проводов.
Я в полной прострации пытался найти хоть какое-то объяснение тому, о чем мне поведал Циклоп, но постепенно до меня доходили масштаб случившегося и возможные последствия. Да, он прав – действительно амба…
– А-а-а, падла! – заорал Циклоп, азартно молотя камнем по контейнеру. – Н-н-а! Н-н-а-а!!
После серии ударов тот не выдержал и треснул. Разломив серые пластины, Циклоп вытряхнул на землю содержимое – стеклянные трубки со штырьками и разноцветную электронную требуху.
– Что это?
– Я так понимаю – пилотская индивидуальная аптечка первой помощи. Там возле модуля ложемент валяется, я из него и выдрал. Щас лечиться будем.
Он быстро рассортировал трубочки, взял одну, с бледно-зеленой жидкостью внутри, и снял красный колпачок.
– Если чего – молись.
– Э-э-э! – Я хотел остановить его, но Циклоп уже всадил иглу мне в бедро и с силой надавил на поршень, вводя содержимое трубки.
– Не боись, живы будем – не помрем. Это комплекс номер три, тут маркировка есть. Стимулирует иммунную систему, уничтожает патогенные микроорганизмы, способствует заживлению ран и сращиванию костей. Дозняк я тебе всадил лошадиный, так что скоро жариться начнешь. Это ненадолго, полчаса – и будешь огурцом.
Возражать было поздно, да и бессмысленно. Кусок обшивки, придавивший мне ногу, не только сломал кость, но своим рваным краем разворотил колено. Циклоп еще вчера, как только обнаружил меня в полубессознательном состоянии, залил рану водкой из найденной фляжки, туго забинтовал ногу теплоизоляционной тканью и наложил шину из трех титановых полос, скрепив все сооружение проволокой. На одном куске металла сохранились красные буквы «Аварийный…».
Потом он оттащил меня подальше от горящей громады модуля, соорудил из разбросанных повсюду обломков треногий каркас, накинул сверху кусок теплоизолянта и ушел. Я несколько раз проваливался в забытье, зачем-то пытался выползти из своего импровизированного шатра, но снаружи царили сумерки, подсвеченные багровым пламенем пожарищ. В отдалении меж камней и обломков бродили какие-то люди, все кричали, над равниной стелился черный дым…
А может, это привиделось мне в бреду? Может, все не так уж и плохо? Наверняка администрация колонии уже навела порядок, для людей организованы пункты медицинской помощи, развернуты временные укрытия, налажено питание…
– Ты жрать будешь? – спросил Циклоп, роясь в большом синем ящике из металлопластика. – Тут десантные сухпайки. Разогреть нельзя, так что придется всухомятку.
– Попить бы, – я с трудом сглотнул. Во рту неожиданно стало сухо, как в пустыне. Циклоп молча протянул мне плафон коридорного освещения. В плафоне отчетливо голубела вода.
– Откуда? – просипел я.
– Местная. Тут километрах в двух речка с гор течет. Быстрая, вроде заразы быть не должно. Все пьют.
– Ага. – И я приник губами к краю плафона. Вода оказалась вкусной. Но едва холодный комок прокатился по пищеводу и достиг желудка, как все тело охватил жар, точно меня засунули в микроволновку.
– О! – радостно оскалился Циклоп. – Комплекс номер три. Действует. Лежи, лежи. Поколбасит – и отпустит. Зато гангрены не будет.
– Какой еще ган-гре-ны? – прошептал я, с трудом различая сквозь мутную красную пелену, застлавшую глаза, коренастую фигуру в желтой робе. Он что-то ответил мне, но я не услышал – провалился в горячечный мираж и долго-долго летел среди огнедышащих вулканов и фонтанов лавы, бьющих в мрачные темные небеса.
Время от времени в голове возникали неповоротливые, ленивые мысли. Как ни странно, думал я о Циклопе. Кто он? Что привело его на борт «Руси»? Почему он помогает мне? Где он получил такие увечья, и самое главное – почему не воспользовался услугами пластической хирургии?
Ответов на вопросы я, конечно же, не получил и все летел, летел сквозь огонь…
Температура спала так же резко, как и поднялась. Исчезли вулканы, исчезло пламя. Я лежал в луже пота и улыбался, ощущая необычайную легкость во всем теле. Нога практически не болела.
– Сейчас взлечу! – проговорил я счастливым голосом.
– Это от кислорода, – немедленно откликнулся Циклоп. – Кислорода тут, сдается мне, больше нашего. Временами прям в балдеж впадаешь – типа все ништяк. Ну что, давай подниматься?
– На фига? – в тон ему ответил я, блаженно улыбаясь.
– Ну, отлить тебе не надо, что ли?
Кое-как встав на ноги, я ухватился за решетчатую арматурину каркаса и едва не завалил палатку.
– Тю-тю-тю! Спеши помаленьку. На вот, я смастрячил, пока ты жарился, – и Циклоп вручил мне блестящую кривулину, умело выгнутую из медицинской стойки для приборов.
Костыль оказался мне в самый раз. Я успел удивиться – где это мой новоявленный приятель приобрел такие навыки, но он уже торопил меня, точно мы опаздывали. Впоследствии я не раз убеждался в удивительной интуиции этого человека – он всегда умудрялся оказываться в нужном месте и в нужное время.
Наша палатка стояла на невысоком бугре. Вокруг лежали серые крапчатые валуны, щетинился чахлый кустарник. Эос висела низко и казалась размазанным красным пятном. По высокому, какому-то необычно прозрачному бирюзовому небу ползли редкие вытянутые облака.
На севере, метрах в трехстах, начинался обрыв. Циклоп сказал мне, что подходил к самому краю. Отвесная стена, по его мнению, уходит вниз километра на два. Воздух над обрывом тек, переливался, и сквозь дрожащее марево внизу угадывалась бескрайняя зеленая равнина.
На юг от нашего бугра тянулась плосковина, окаймленная по горизонту невысокими сизыми горами, за которыми в дымке рисовались грандиозные заснеженые пики. Кое-где виднелись холмы, поросшие небольшими курчавыми деревцами, а на берегу поблескивающей ленты реки темнел настоящий лес, уходящий к западу.
На востоке, за зубчатым скальным месивом, о которое нас ударило, стояло непроглядное клубящееся дымное облако. То и дело сквозь него прорывались языки пламени и слышались глухие взрывы.
В километре от нас высилась закопченная, изломанная туша посадочного модуля. Из дыр в обшивке торчали скрюченные ребра ферм, отовсюду тек тяжелый дым, чернящий небо.
Модуль напомнил мне выброшенного на берег исполинского кита, космического Моби Дика, истерзанного штормами и изодранного о рифы. Сходство усиливали стаи крупных длиннокрылых птиц, кружащихся над плато.
И все пространство вокруг модуля, заваленное обломками, покрывал пестрый людской ковер. Колонисты сидели и лежали на земле, группами и поодиночке бродили окрест, что-то выискивая под ногами. Некоторые разбирали завалы, вдали я различил длинную цепочку людей, слаженно передающих друг другу обломки. Это несколько успокоило – значит, кто-то сумел хоть что-то организовать. В целом же зрелище было кошмарное. Особенно надрывали душу громкие вопли тех, кто ходил и искал своих родных и близких, выкрикивая их имена.
Черный дым в небе, унылый пейзаж, мертвый разбитый модуль, обломки и мусор повсюду, крики и витающая в воздухе общая угнетенность подействовали и на меня. Новый мир напоминал мрачную апокалиптику картин Ганса Грюндига.
Я мог бы назвать это адом, но это не будет правдой, ибо ад с его мучениями – выдумка человеческого разума, а то, что произошло с нами, никакой человек придумать не в силах…
– Не дрейфь, браток! – Циклоп легонько хлопнул меня по плечу.
– Я не… Сколько тут… нас?
– С полмиллиона, я прикидывал уже.
Помолчали. Наконец Циклоп шагнул вперед:
– Ну что, пошли, что ли. Тебя звать-то как?
– Клим, – машинально ответил я и, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, да и из уважения, тоже спросил: – А тебя?
– Меня? Ну, зови Лускусом. Это погоняло такое, типа…
Я молча кивнул, но про себя усмехнулся – уж очень не вязалось латинское «Одноглазый» с люмпенским словечком «погоняло».
Одно радовало – стояла прямо-таки курортная теплынь, от нагретых Эос камней шел ощутимый жар. Спустившись с бугра, мы очутились среди множества людей, по большей части одетых в такие же, как у Циклопа, желтые робы. Многие спали, некоторые играли в карты, кто-то просто сидел, бездумно глядя в небо. Меня поразило, что несколько десятков, а может, и больше сотни тысяч мужчин, а в основном вокруг были мужчины, ничего не делают ни для собственного, ни для чужого спасения.
Между тем в броуновском движении людских масс на равнине возникла некоторая упорядоченность.
– Это чегой-то там? – заинтересованно пробормотал Циклоп-Лускус, вытягивая шею. – Ага, никак начальство какое-то… Клим, у тебя два глаза, погляди-ка, что там такое?
Я всмотрелся, сощурив глаза.
– Темно-синие мундиры, человек двадцать. Военно-Космические силы, полетная группа. Наверное, уцелевшие члены экипажа. С ними толпа. Ничего не пойму… Ряженые, что ли? В простынях каких-то… Пошли поближе!
Лускус в ответ криво дернул ртом.
– Поспешай медленно, браток. Они сами сюда придут. Странно, что без конвоя…
Я хотел спросить, о каком конвое идет речь, но не успел – среди желторобников началось шевеление, и вскоре на вытянутой площадке, свободной от обломков модуля и камней, появились те, про кого Лускус сказал:
– А вот и авторилы засуетились.
Слова эти – «конвой», «авторилы» – вкупе с желтыми робами и странноватым поведением их обладателей навело меня на определенные мысли.
– Погоди, э-э-э… Лускус, так вы что, заключенные?
Он усмехнулся:
– Уж не комсомольцы-добровольцы. А ты не знал, что ли? Да весь транспорт набили нашими под завязку! Тут и пленные солдаты Коалиции, и уголовники, и ссыльники, и выселенцы. Монгольский мятеж в конце войны помнишь? Все тут, с семьями. Куда девались «свободные шотландцы», знаешь? Тоже тут. А Корпус спасения знаешь как формировался? Пацифистам предложили – или на военные заводы, или каналы рыть в Сахаре, или сюда. Многие согласились.
– Ты тоже заключенный?
– Тоже, – коротко ответил Лускус и пихнул меня локтем: – Гляди!
На площадку, где собралось несколько сотен желторобников, вышла группа людей в синих мундирах. Впрочем, там были не только члены экипажа «Руси» и вэкаэсники. Серебристые комбезы Корпуса спасения, камуфляжные армейские куртки, белые арабские бурнусы, пестрые стеганые халаты, даже парочка оранжевых плащей из спасательных комплектов. Словом, народ подобрался разный. Одного я узнал – это был рядовой информационно-аналитической службы эвакотранспорта, низенький человечек с прилизанными волосами, которого звали Иеремия Борчик.
Впереди шла высокая женщина-офицер, сопровождаемая двумя здоровенными вэкаэсниками в форме службы корабельной безопасности. Парни угрюмо оглядывались, вертя в руках железные прутья. Женщина же шагала прямо, держалась уверенно, и, глядя на нее, сразу становилось ясно, кто тут старший, несмотря на то что индикация на погонах не работала.
Что-то в ее походке, в движениях показалось мне знакомым, но лица я разглядеть не смог – мешали люди вокруг.
– Вот теперь пошли-ка поближе. Как-никак начальство прибыло. – Лускус подхватил меня под руку и потащил вниз. Я и сам уже понял, что оставшиеся в живых члены экипажа собирают своих и совершают, если говорить армейским языком, рекогносцировку. Стало быть, мне нужно было как минимум обозначиться.
Женщина остановилась. Напротив нее стояли человек шесть желторобников, носящих свои арестантские куртки с подчеркнуто небрежным изяществом, на манер гусарских ментиков. Суровые лица украшали шрамовые татуировки, на коротко стриженных головах белели выбритые анки, молнии, свастики и прочие оккультные знаки. Впереди стоял невысокий худой мужчина, голый череп которого украшал вытатуированный паук.
– Это заправилы из Пенемюндского лагеря, – пояснил мне Лускус. – Отморозки конченые. Тот, что с пауком на башке, – Йен «Каракурт» Ван-Варенберг.
– Голландец? – спросил я.
– Ублюдок, – ответил Лускус. – Во время войны был заместителем командира корпуса диверсий и террора. Это он придумал гирляндное повешение. Говорят, сам, лично убивал всех пленных женщин-офицеров. Как от пули ушел – не знаю. Скользкий, сука. И опасный…
О Ван-Варенберге я слышал. Вот уж не думал, что такие выродки после победы остаются жить. Видимо, всеобщая военная амнистия, объявленная победителями в порыве гуманизма, творила настоящие чудеса.
– Почему ваши люди не участвуют в разборах завалов и помощи раненым? – спросила вэкаэсница, глядя куда-то в сторону, точно она обращалась не к Варенбергу. Услышав ее голос, я вздрогнул. В голове закружился настоящий хоровод: «Неужели она? Здесь?! Но как, откуда?..»
– А кто интересуется? – холодно полюбопытствовал Каракурт. Он стоял, заложив руки за спину и широко расставив ноги в высоких армейских ботинках.
– Исполняющая обязанности военного коменданта планеты Медея, майор Военно-Космических сил Земли Анна Морозова.
За спиной у Варенберга послышался смех. Он тоже улыбнулся, на короткий миг превратившись в веселого и даже обаятельного человека.
– А не подскажете ли, майор, кто назначил вас на эту должность? Я вижу, что вы связист, ведь так?
Акка – теперь, услышав имя и фамилию, я уже не сомневался в этом и полез вперед, расталкивая внимательно прислушивающихся к разговору заключенных, – ответила коротко:
– Согласно Уставу ВКС в случае особых обстоятельств или аварийной ситуации на борту судна и на любой иной территории командование принимает старший по званию офицер. Я задала вам вопрос о вашем бездействии – потрудитесь дать ответ.
– А не будет никакого ответа, – пожал плечами Варенберг. – Нам обещали, что на Медее мы станем свободными людьми…
Вокруг одобрительно зашумели, но Каракурт поднял руку, и все затихли.
– Вот Медея. Вот мы. Мы – свободны и делаем то, что хотим. Разве не так, майор?
– Нет так. Ситуация вышла из-под контроля, и вы это прекрасно понимаете. На территории объявлено военное положение, а следовательно, действуют законы военного времени. И перестаньте прикидываться, Ван-Варенберг, у меня нет времени на эти игрища.
– Ну так, может быть, поиграем в другие? – изогнув шею, Каракурт скорчил непристойную гримасу, оскалив зубы и высунув извивающийся язык.
Акка отвернулась от него и обвела взглядом желторобников.
– Я обращаюсь ко всем бывшим заключенным: наше положение отчаянное. Волей случая и обстоятельств мы оказались в беде, в западне, и если хотим выжить, должны рассчитывать только на свои силы. Сейчас там, возле модуля, идет борьба за жизни людей, оказавшихся под завалами и заблокированных во внутренних помещениях. Все, кто может помочь, – помогите. Остальным Бог судья, но помните, что каждому воздастся по делам его… И еще: вечером, после захода Эос, жду ваших старших в штабной палатке на берегу реки. Ориентир – красный вымпел. Состоится совещание командования и представителей колонистских общин.
И Акка двинулась дальше, проигнорировав кривляющегося Ван-Варенберга.
– Э-э, дамочка майор! А можно я попозже приду, а? – захихикал он, пытаясь загородить ей дорогу.
– Зачем? – хмыкнула Акка, небрежно отодвинув Каракурта. – От курочки хоть яичко, а от петуха и того нет.
Зэки заржали – Ван-Варенберг и его отморозки еще во время войны открыто придерживались доктрины «женщина – ошибка природы», предпочитая скреплять свое боевое братство не только кровью, а это никогда не пользовалось поддержкой большинства солдат Великой Коалиции.
– Тварь! – заорал Каракурт, скидывая куртку. В руке у него блеснул спринг-найф.
Я оттолкнул стоящего передо мной желторобника и оказался возле Акки. Колено запульсировало болью, ладони сделались влажными.
Ван-Варенберг прыгнул вперед, отводя руку с ножом для удара. Безопасники с железными прутами, все это время стоявшие в отдалении, поспешили на помощь своему командиру, но прежде чем они успели остановить Каракурта, откуда-то сбоку вырос вездесущий Лускус.
Он ловко вывернул спринг-найф из пальцев Каракурта, что-то тихо сказал ему и втолкнул в гущу сгрудившихся зэков. Спрятав нож, мой негаданый приятель шутливо поклонился застывшей Акке и закричал, обращаясь к желторобникам:
– Братва! Дела и впрямь херовые. Выжили мы чудом, а могли б подохнуть в этой консервной банке. Но там остались наши братки, те, кому не повезло. Оглянитесь вокруг – все видят своих корешей? Где они? Так что кончай базар. Да и Сыч утром сказал – если попросят, надо помочь…
Если на протяжении короткой речи Лускуса зэки угрюмо молчали, то последняя фраза произвела на них магическое действие – народ зашевелился и начал расходиться. Со всех сторон слышалось:
– Ну, раз Сыч… Надо помочь, надо!
Лускус тем временем еще раз поклонился Акке:
– Домина Анна, не волнуйтесь. Все будет тип-топ.
И растворился в толпе.
Я стоял, смотрел на Акку и даже, кажется, улыбался. Она, бледная, с плотно сжатыми губами, тоже смотрела на меня.
– Здравствуй, Аня. Ты – тут?
– Здравствуй, Клим. Как видишь. Что с ногой?
Я скривился:
– Ерунда. Ушиб и царапина. Как ты? И все же – почему здесь?
– Потом, Клим, все потом. Если в состоянии, приходи в штабную палатку, у нас каждый человек на счету. Все, до встречи.
И она ушла, сопровождаемая своими безопасниками. Я смотрел ей вслед, а в голове раскручивалась лента воспоминаний…
Акка. Аня Морозова. Мы не виделись десять, нет, одиннадцать лет. Она почти не изменилась, только отпустила волосы, да возле серых глаз залегли едва заметные морщинки.
Высокая, худая, Акка имела, как говорили в Великом веке, «фигуру манекенщицы». Но при взгляде на нее мне почему-то всегда думалось другое. На ум приходили былинный Север, «Калевала», саги Снорри Стурлусона, все эти «Пророчества Вёльвы» и «Песни Высокого».
Впрочем, свое чудное прозвище она заслужила не за внешность, а за характер. Аккой ее прозвал на третьем курсе известный институтский острослов Борька Коровкин. Мы тогда всей группой отправились в поход по Полярному Уралу и попали под снеговой заряд. Холод, метель, сугробы по пояс. Если бы не Аня, многие из нас так и остались бы там, на склоне мрачной горы Пай-Яр. Но она, точно в нее вселился какой-то бешеный ненецкий демон, буквально на себе вытащила группу, подгоняя отстающих, помогая ослабевшим, подбадривая отчаявшихся.
«Кто не может летать, как мы, пусть сидит дома!» – говорила Аня, и здоровые парни, задушено хрипевшие: «Все, не могу больше», распрямляли спины, забирали у девчонок рюкзаки и шли за ней напролом. Вот тогда Борька и вспомнил Акку Кнебекайзе, вожака гусиной стаи из «Путешествия Нильса». Кстати, «акка» с карельского переводится как «госпожа», и тут дошлый Коровкин угадал на все сто.
Наш с Аней роман начался случайно. Она всегда нравилась мне, но ледяное спокойствие и уверенность, исходившие от нее, создавали между нами незримый барьер, а отчасти и пугали – ну не может женщина быть такой… сильной.
Акка напоминала богиню, случайно оказавшуюся среди людей. Богиню не в смысле красоты, а потому что ее логика, ее поведение, ее эмоции были непохожи на обычные, женские.
И все же я рискнул. Мы встречались полгода, потом стали жить вместе. Аня оказалась хорошим, да чего там, просто идеальным другом – заботливым и преданным. Но дружба между мужчиной и женщиной – нонсенс. А любви у нас как-то не получилось. Иногда мне казалось, что я на время сумел растопить ту ледяную корку, что сковывала ее душу, но скорее всего я просто попал в плен иллюзий.
Она была очень смелой. Точнее, не так – она не знала, что такое страх. Или вот, точнее всего: она боялась только одного – испугаться. И поэтому ежедневно, ежечасно доказывала себе и всем вокруг, что ничего не боится и все может. А любовь – это помимо прочего еще и страх, боязнь. Страх за любимого человека и боязнь его потерять.
Помню наш последний разговор. Мы тогда сильно поругались, оба были на взводе. Она начала собирать вещи. Я подбрасывал реплики, как поленья в топку. Злые мысли, злые слова…
Упаковав контейнер с вещами, она лихо закинула его в раззявленный порт транспортера и сказала с усмешкой:
– Больше всего я не люблю генавров. А ты, Клим, даже не генавр. Так, генаврик. Не обижайся, но таких, как ты, – миллионы. Вы мотыльками кружите вокруг пылающей лампы эпохи, но не рискуете приблизиться к ней близко, потому что знаете – сгорите.
– Что такое генавр? – угрюмо спросил я.
– Герой нашего времени, сокращенно.
– Какое время, такие и герои… – Я вдруг почувствовал внутри какую-то ошеломляющую пустоту.
– Не обиделся? – Она прищурилась, взялась за ручку двери.
Я промолчал. Я не сказал ей тогда, что обиделся, и очень. Но не на нее. На правду.
Мы расстались как раз накануне войны Востока и Запада. После я узнал от общих знакомых, что Акка тоже пошла в армию, но, в отличие от меня, не в сухопутные войска, а в ВКС. С тех пор мы и не виделись, а потом жизнь завертела, закружила меня и вот выкинула на каменистое плато где-то на планете Медея…
Наша встреча здесь показалась мне знаком свыше, перстом судьбы, и жизнь, еще несколько часов назад напоминавшая ад наяву, вдруг обрела скрытый до этого смысл. «Быть может, все это произошло лишь для того, чтобы мы вновь встретились?» – подумал я и почему-то даже не удивился откровенному цинизму, явно звучавшему в словосочетании «все это». Десятки, а может, и сотни тысяч жизней – вот что такое «все это». Да, я удивительно бездушная скотина, но надо быть честным хотя бы с самим собой – встреча с Аккой для меня важнее «всего этого». Такая вот эгоистичная откровенность…
Лускус возник возле меня, как будто вывалился из абсолютного поля.
– Айрон-мейден! – совершенно серьезно сказал он, кивнув вслед Акке. – Давно знакомы?
– Давно… – рассеянно ответил я.
– Ага. Ну ладно. Ты вот чего, Клим. Давай шкандыбай в штаб ихний, как раз к вечеру дойдешь. Твое место там, да и мое, наверное, тоже. Вот это Миха, он проводит и поможет, если что… Все, бывай здоров, браток!
И не дав мне сказать ни слова, этот загадочный человек опять исчез. Я крикнул ему вслед:
– А кто такой Сыч?
Но вопрос остался без ответа.
Миха, маленький мужичонка с красным, постоянно двигающимся, точно резиновым, лицом, топтался поодаль.
– Пошли, что ли, начальник, – сказал он и шмыгнул носом.
И мы пошли…
По дороге я задал своему провожатому тот же вопрос – про Сыча. Миха снова шмыгнул и ответил так:
– Дык оно тебе надо – Сыч этот? Чекасить кеды по квестам – хедулину сломишь.
Настаивать я не стал. Моя хедулина, в смысле – голова, и так разламывалась от боли. Мы шли от холма к холму, то и дело натыкаясь на группки людей. Меня поразило обилие женщин с детьми и стариков. Иногда нас окликали, спрашивали, не видели ли мы такого-то или такую-то.
Чадящая дымом громада модуля медленно приближалась. Вокруг кипела работа – добровольцы растаскивали обломки, выискивая под ними выживших. Из трещин корпуса сочилась разноцветная слизь – оставшись без энергоподпитки, биопласт, которым были облицованы практически все внутренние помещения модуля, начал гибнуть и постепенно вытекать наружу.
Мертвых складывали отдельно, рядами. Их оказалось много, очень много. Искалеченные тела, разможженные головы, остановившиеся глаза, бездумно глядящие в чужое небо, в котором кружились черные птицы, издающие пронзительные крики…
Вскоре мы увидели импровизированный госпиталь – сотни, а то и тысячи людей лежали прямо на земле. Многие были без сознания, возле некоторых хлопотали родственники. Стоны и вопли били по ушам, и хотелось бежать, бежать прочь от этого кошмара.
Нога болела нестерпимо, я весь покрылся липким потом, перед глазами плавали какие-то темные пятна.
– Начальник, садись, лечить твою футовину будем, – распорядился Миха, заметив мое состояние.
Он вынул из-за пазухи несколько уже знакомых мне трубочек, снял колпачок с одной из них и вколол дозу голубой мутной жидкости.
– Что это? – дрожащими губами еле слышно спросил я.
– Кайфушка. Ща все гудово станет. На вот, как дойдем, ширнешь эту хрень, и полежи, понял?
Хрень оказалась уже знакомой мне ампулой с комплексом номер три. Я сунул ее в карман, и тут начало действовать зелье, вколотое Михой. Видимо, это был боевой стимулятор, потому что боль сразу точно отрезало, голова стала ясной, а все тело наполнила неудержимая жажда движения.
Быстрая речушка, текущая с гор, весело переливалась перекатами, совсем по-земному щебетала что-то на своем речном языке, и мне вдруг ужасно захотелось искупаться. Стимулятор бурлил в моей крови, и все казалось возможным, все было по плечу.
– Миха! Айда купнемся!
– Ты че, начальник, суперноуп! – серьезно ответил мой провожатый, нахмурившись. – Ватерка – это ж питье. Пиплы убьют, если залукают. И потом – футовина твоя по звезде пойдет сразу. Терпи, начальник, это кайфушка тебя дурит. Вона редовину на палке сечешь? Это сабжуха наша, пришли, почитай…
Впереди показалась штабная палатка, а точнее, импровизированный шатер из кусков серой упаковочной материи. Вэкаэсники использовали в качестве флагштока саморазворачивающуюся десятиметровую антенну от разведывательного скаера, поэтому развевающийся красный лоскут был заметен издалека.
Возле палатки за складным столиком на сломанном стуле сидел угрюмый брюнетистый лейтенант-вэкаэсник с потухшими погонами и нашивками штурманской группы. Он устало выговаривал сгрудившимся вокруг разноплеменным колонистам:
– Сперва раненые. Сколько раз повторять! Раненые, детишки и старики. Остальные добывают пайки самостоятельно. Если кого заметим в мародерстве, то по закону военного времени…
– Нет, командир, ты должен еду дать! Вы нас сюда привезли, землю обещали. Семена обещали. Машины обещали. Ничего нету – еду давай! – наседали на лейтенанта восточные люди, одетые как персонажи сказок Шахерезады.
Мы подошли ближе. Вэкаэсник заметил нас и встал:
– О, визуальщик! Здорово, сержант. Как фамилия?
– Елисеев. Меня прислала майор Морозова.
– Будем знакомы. Лейтенант Чернышов. Никита.
– Клим.
Я пожал сухую твердую ладонь. Чернышов указал на стул:
– Садись, будешь дежурным. Сюда скоро начнут сухпай приносить, займешься распределением. Выдавать только раненым, матерям с детьми и старикам. Справишься?
– Постараюсь…
– Имей в виду: ты – власть. Так что построже. Ну все, я к модулю.
– Погоди, лейтенант! Наших, ну визуальщиков, много выжило?
– Ты первый, сержант. Других я не видел.
И он ушел, даже не взглянув на переминавшихся в сторонке просителей.
– Начальник, я тоже побег. На вот, – Миха шмыгнул носом, воровато оглянулся и сунул мне в руку самодельный – когда только успел? – нож с обмотанной проводом рукоятью.
Едва только его желтая куртка скрылась за палаткой, как колонисты навалились на меня:
– Еду давай! Давай еду, командир! Людям кушать надо!
Наверное, нужно было сказать им какие-то правильные слова о сложной ситуации, о временных трудностях, о погибших и раненых, но, во-первых, я никудышный оратор, а во-вторых, стимулятор все еще действовал, побуждая к поступкам резким и необдуманным.
Я вскочил и шарахнул костылем по столу, расколов белый пластик.
– М-а-алчать!! Пошли вон, дармоеды! Кто не работает – тот не ест. Все!
Наверное, мои вопли произвели на колонистов чересчур сильное впечатление, особенно на фоне усталого ворчания Чернышова. Люди отшатнулись, многие нахмурились. Посовещавшись, они выслали ко мне усатого афганца в сером халате и грязной чалме.
– Нехорошо кричишь, командир! – сказал он, с опаской поглядывая на костыль. – Катастрофа была? Была. Помощь людям нужно давать? Нужно. На Земле всегда так делают. Закон.
– Тебя как звать?
– Рахматулло. Я старший. Нас тут сто двадцать семей из Кандагара…
– Так вот, послушай сам, Рахматулло, и передай всем: кроме сухих пайков, другой еды у нас нет. И не будет, пока не придет помощь. Пайки надо искать самим, возле модуля, в завалах. Идите и ищите. Если через минуту вы не уйдете, я вас арестую и расстреляю как саботажников. По законам военного времени. Понял?
– Э, нехорошо, командир… – забормотал Рахматулло, отошел к своим, и после коротких переговоров вся компания удалилась, недобро зыркая на меня глазами.
– Расстреляю… – вслух повторил я, поднял костыль, прицелился им вслед и сказал: – Пух-пух!
И тут точно отрубило – перестал действовать стимулятор. Боль скрутила меня, буквально свалив со стула на каменистую землю. Сцепив зубы, чтобы не заорать, я нашарил в кармане комбинезона шприц-ампулу с комплексом номер три и вколол себе в бедро. Последнее, что я увидел перед тем, как потерять сознание, – развевающийся красный вымпел в высоком бирюзовом небе…
Очнулся я в сумерках. Эос уже укатилась за горизонт, окрасив облака в оранжевые тона.
Пришлось вколоть себе еще дозу стимулятора. Ногу вскоре сковало холодом, боль отступила. Что ж, пока будем держаться вот так, на допинге, а там посмотрим…
Начали подходить люди, многие издали здоровались; большинство было одето в национальные костюмы. Я в тот момент ощутил себя точно в этнографическом заповеднике. Постепенно собирались и вэкаэсники, все больше младший технический персонал, те, кто в момент катастрофы находился на своих рабочих местах, разбросанных по всему модулю. Многие оказались ранены, кто-то был явно не в себе, причем проявлялось это по-разному – и агрессивной возбужденностью, и глубоким ступором.
Когда стемнело, подошла большая группа желторобников с факелами, среди которых я увидел своего одноглазого знакомца Лускуса. Он как-то очень органично взял на себя роль старшего – распорядился развести костры, устроить из камней и кусков обшивки модуля импровизированные скамьи.
Наконец во главе отряда экипажников «Руси» появилась Акка, устало сказала:
– Рассаживайтесь, господа. Разговор будет долгим, а в ногах правды нет.
Собравшиеся принялись занимать скамьи, стараясь разместиться по принципу «свои со своими». Если смотреть от стола, за который сели Акка, Чернышов и еще несколько офицеров, то всю левую часть площадки, ограниченной большими кострами, заняли желторобники. По центру сели бедуины, монголы, греки, сирийцы, афганцы, бородатые шотландцы, не менее бородатые сибиряки и какие-то уж совсем экзотически одетые личности – в розовых балахонах, в тюрбанах, а то и просто с бритыми наголо головами. Правый фланг заняли вэкаэсники. Здесь, на пыльном камне, вытянув ногу и отложив в сторону костыль, примостился и я.
Дождавшись относительной тишины, Акка встала и коротко сообщила всем присутствующим, что, согласно Уставу Военно-Космических сил, в чрезвычайной ситуации она, как старший по званию офицер, приняла на себя обязанности военного коменданта колонии.
– Па-азвольте! – перебил ее грузный носатый мужчина в комбинезоне Корпуса спасения. – Если я правильно понимаю, вы намерены узурпировать власть? Но мы летели сюда вовсе не для того, чтобы оказаться в концентрационном лагере…
Он вскочил и обвел взглядом собравшихся:
– Правильно я говорю?!
Ему ответил нестройный гул голосов. Воодушевленный, он продолжил:
– Прежде всего нужно создать нормальные, демократические институты власти нашей колонии! Провести свободные выборы, распределить полномочия…
– Прежде всего, – голос Акки зазвенел, – мы должны спасти тех, кого еще можно спасти! У нас тысячи раненых, тысячи голодных детей и стариков. Сядьте, сейчас не время для дискуссий о политическом устройстве колонии. Нравится это кому-то или нет, но мы – на военном положении. Точка!
– Люди! – голос носатого сорвался на высокие ноты. – Вы видите, что происходит?! Эта дамочка…
– Как ваша фамилия? – рявкнула Акка.
– А? Э-э-э… – носатый растерялся.
И тут поднялся широкоплечий бородатый сибиряк в вышитой рубахе. Положив тяжелую руку на плечо носатого, он почти силой усадил его на скамью.
– Присядь-ка, уважаемый. Криком тут ничего не решишь. Меня зовут Прохор Лапин…
– Про Беловодское царство слыхал? – раздался у меня над ухом голос Лускуса. Одноглазый невесть как оказался у меня за спиной и выступил в роли комментатора. – Сослали их оттуда, из Сибири, с семьями вместе. Лапин у наших беловодцев за старшего. Мы с ним на пересылке в кратере Архимеда познакомились. Дельный мужик.
Бородач между тем продолжил густым, внушительным басом:
– Мы тут с народом переговорили… В общем, правильно госпожа майор все делает. Энергии нету, связи нету, не работает ничего. Если мы еще и глотки драть начнем, кто за, кто против, – дело швах.
Жилистый старик с крючковатым носом, закутанный в белый бурнус, проскрипел, не вставая с места:
– Людей кормить, лечить надо. Кто все будет делать? Не надо выборов.
– Бедуинский шейх. Как зовут – не знаю, но в авторитете он у своих, – сообщил мне Лускус.
– Во-во, правильные слова, уважаемый! – Лапин чуть поклонился старику и получил в ответ такой же сдержанный поклон.
– Я так понимаю, вопрос с легитимностью действия Устава ВКС решен? – с ледяным спокойствием поинтересовалась Акка, внимательно обведя глазами собравшихся. – Или есть еще желающие помолоть языками? Давайте, давайте. Пусть умирают раненые, пусть плачут голодные дети…
– Все, все! – Лапин поднял руки и сел.
Главы диаспор перешептывались, сдержанно гудели желторобники, но в целом было видно, что люди поняли, осознали – сейчас не до прений.
Акка еще раз назвала приоритетные направления, по которым нужно срочно принимать меры: помощь раненым, организация карантинно-санитарной службы, продовольственная безопасность колонии.
– Поскольку данные по колонистам нам в настоящий момент недоступны, создается комиссия по кадрам, главой назначаю лейтенанта Чернышова. – Голос Акки звенел над притихшими людьми. – Задача комиссии: в самые сжатые сроки, сегодня-завтра, найти медиков и представителей смежных профессий. Это первое. Второе: организация госпиталя. Ответственный…
Она поискала глазами, нашла среди вэкаэсников крупную брюнетку с широким лицом:
– Изольда Ивановна, займитесь. На вас же санитария. В помощники берите всех, кого считаете нужным. Теперь третье: продукты и вода. Мы в настоящий момент имеем пяти-семидневный запас сухих пайков. Необходимо срочно принять меры по изысканию иных источников продовольствия, вплоть до местной флоры и фауны. Иначе – голод. Господин Лапин, думаю, это дело как раз по вам…
– Сделаем… – прогудел с места сибиряк.
– По размещению людей: погодные условия пока позволяют нам обойтись палатками и навесами. Я надеюсь, что главы диаспор возьмут это на себя, да? Если будут возникать конфликтные ситуации, то… Гриша, Панкратов!
Вскочил молодой курносый парень, блеснул улыбкой.
– То по всем вопросам – вот к нему. Да, и неплохо бы провести перепись. Это, конечно, не горит, но сделать надо. Сержант Елисеев!
Я, не успев удивиться, приподнялся со своего камня:
– Здесь!
– Переписью займетесь вы. Думаю – справитесь. И, наконец, еще одно: рабочая сила. Кто представляет Корпус спасения?
Возникло замешательство. Давешний носатый говорун-демократ втянул голову в плечи, остальные корпусники, выделявшиеся серебристыми комбинезонами, недоуменно переглядывались.
Акка кивнула.
– Стало быть, старших нет. В таком случае весь Корпус объявляется временно мобилизованным.
– Домина Анна! – вдруг подал из-за моей спины голос Лускус. – Позвольте два слова!
Нахмурившись, Акка снова кивнула.
– Я – Лускус, ребята вон… – одноглазый кивнул на желторобников, – меня знают. Вот чего хочу сказать: мы тут бригады сформировали, пока суд да дело. Добровольные. Добры то есть. Завалы разбираем, людей вытаскиваем, в общем – работаем. Предлагаю это дело узаконить. Как говорится, все способные держать оружие – милости просим к нам. Готовы работать на благо колонии. Единственное условие – каждый добровец должен получать пайку и ночлег. Годится?
– Инициатива снизу, – изогнула бровь Акка. – Что ж, похвально и очень своевременно. Вы… Лускус, да? Вы назначаетесь командиром добровольных бригад колонии. Ваши условия будут выполнены. Но нам надо знать, сколько у вас людей.
Одноглазый замялся.
– Пока, на глазок, тысячи полторы, но уверен – к следующему Соколу будет много больше.
– Соколу? – удивилась Акка.
– Совету колонии, – Лускус широким жестом обвел собравшихся.
– Что ж, пусть будет Сокол. А теперь – вопросы, жалобы, предложения? Может, тут есть люди, специалисты, которые готовы предложить свои знания и умения на пользу колонии?
Все зашумели, заговорили. Поднялся пожилой невысокий мужчина с всклокоченными седыми волосами и живыми, блестящими глазами. Одет он был в желтые штаны заключенного, но вместо робы его худые плечи покрывала черная куртка техника, явно чужая.
– Извините, меня зовут Желтовский. Петр Янович Желтовский. Когда-то там… в общем, я социолог, доктор социологии. У меня один вопрос… Когда придет помощь? Неужели Земля нас бросила?
И сразу стало тихо, так тихо, как бывает перед бурей.
Акка уперла сжатые кулаки в расколотый пластик столешницы, помолчала и негромко сказала:
– Мы не знаем, когда точно придет помощь. Но мы точно знаем, что она придет. Все, другого ответа у меня нет и не будет. И еще: я хочу, чтобы каждый из колонистов, каждый из выживших хорошо понимал – помощь помощью, но это теперь ваша… наша планета. Мы сами – сила, мы сами – Земля. И покуда не прилетят спасатели, поможем себе сами.
– Я понял, – прошептал Желтовский. – Почту за честь быть полезным колонии.
– Ай да домина Анна! – крякнул Лускус. – Сейчас добровольцы толпой повалят…
И точно: один за другим вставали люди, в основном из желторобников, называли себя и предлагали свои услуги. Мне больше других запомнились рыжеватый короткостриженый немец по имени Зигфрид Шерхель, могучий, высоченный индус с длинный именем Минхас Багика Синкх, обладатель холеных усов сириец Мелех Хаддам и усталая женщина с длинными косами, уложенными вокруг ушей, – Гульнара Набиева. Последняя оказалась детским врачом, и это известие очень обрадовало всех.
Гульнара начала было путано объяснять, за что она попала в лагерь, но Акка коротким жестом остановила ее:
– Это не важно, госпожа Набиева. Давайте оставим прошлое – прошлому. Возможно, когда-нибудь у нас появится время и желание вспоминать, но только не сейчас.
– Что-то наши мутнокруты помалкивают, – пробормотал себе под нос Лускус и, уже обращаясь ко мне, сказал: – Ты, браток, если чего, за костыль сразу хватайся и лупи всех без разбору, а то затопчут тебя…
– В смысле – «если чего»? – Я повернулся и удивленно вытаращился на одноглазого. Действие стимулятора заканчивалось, и соображал я туговато.
– А ты думаешь, эта кодла, – Лускус кивнул на плотную группу желторобников, скучковавшуюся в самом углу площадки, у одного из костров, – просто так сюда приперлась? Не, будет буча. Вот увидишь – будет.
Наверное, он знал в тот момент гораздо больше, чем все остальные. Иначе как объяснить такую уверенность? Впрочем, лучше расскажу обо всем по порядку.
Когда все основные вопросы были решены и протиснувшиеся к столу Акки люди, назначенные старшими по своим направлениям, принялись обсуждать детали; когда Лускус начал договариваться с бедуинами, афганцами и монголами о том, сколько людей они выделят в добры; когда назначенный Аккой секретарем Иеремия Борчик закончил стенограмму и начал складывать свои бумаги; когда Прохор Лапин решил закончить спор с Желтовским о том, можно ли пить местную воду, простым и действенным способом – доказать на себе; когда я почувствовал, что вновь соскальзываю в горячечный омут…
– А какого хера?! – заорали на разные голоса те самые, до поры молчавшие желторобники и ринулись через толпу к Акке, бесцеремонно расталкивая встречных. Сгрудившись напротив стола, они выпихнули вперед короткостриженого крепыша с тяжелой челюстью и маленькими глазками под низким лбом.
– Слышь, майорша, – нагло выкрикнул он. – А ты не много на себя взяла, а? Вот мы с корешами – не жела-а-аем, слышь, не хотим в ваши добры-херобры. И плевали мы на твои приказы. Ну, че молчишь? Че ты можешь? Кто за тобой стоит, а? Эти саксаулы? Барбудосы сдвинутые? Мы – сами по себе, мы…
– Фамилия! – резко выдохнула Акка, и я увидел, как глаза ее налились холодным бешенством.
– Па-ашла ты! – хохотнул желторобник.
– Колониста по фамилии «Па-ашла ты» – расстрелять! – рявкнула Акка так, что крепыш невольно отшатнулся.
Это, наверное, был момент истины. Точка невозврата и точка отсчета для многих и многих людей. Повисла такая осязаемо плотная тишина, что мне пришлось изо всех сил упереться руками в камень, на котором я сидел, чтобы не упасть.
Вэкаэсники окружили Акку, встав напротив лагерников. Я заметил Лускуса, с кошачьей грацией пробирающегося сквозь опешивших колонистов. И тут тот самый носатый демократ разрядил обстановку, удивленно спросив:
– Как же вы его расстреляете? Оружие-то не работает…
Желторобники переглянулись и начали улыбаться.
– Я – Фист, – ощерил зубы крепыш, поднимая руку. Венчавший ее сжатый кулак и впрямь был достоин того, чтобы в его честь прозвали и самого человека.
– Тогда – повесить, – уже спокойно приговорила Акка, – Чернышов, Панкратов – выполнять.
И повернулась к Кулаку-Фисту спиной…
Сейчас я думаю, что она все просчитала и сделала это нарочно, но тогда мне показалось, что Акка совершила непоправимую ошибку – зверям нельзя показывать спину!
Фист бросился на нее, за ним рванулись остальные. Чернышов, опрокинув стол, встал у них на пути, вэкаэсники и колонисты навалились на желторобников. Возникла свалка – крики, ругань, звуки ударов… И вдруг все закончилось. Люди расступились, и в колеблющемся свете костров я увидел на земле два тела – скрючившийся, стригущий ногами Фист и носатый с неестественно вывернутой головой.
Акка наклонилась над ними, провела рукой, выпрямилась – на ее пальцах была кровь.
– Ножом, ножом! – возбужденно заговорили в толпе. – Их убили!
– Вы видите эту кровь? – спросила Акка у приятелей Фиста, которых удерживало множество рук. – Я надеюсь, что это будет последняя кровь на Медее, пролитая нами. Если вы хотите жить по своим лагерным законам – идите и живите. Но так, чтобы никто из колонистов никогда – вы слышите? – никогда не смог пожаловаться на вас, иначе кара будет жестокой. Все понятно? Отпустите их.
– А может, добавить для верности? – пробасил Прохор Лапин, поднося к носу одного из желторобников не менее увесистый, чем у покойного, кулак.
– Отставить, Лапин! Будем считать, что мы заключили соглашение. Всё, все свободны. Надо работать, время, увы, не за нас…
Желторобники ушли. Я вдруг понял, что все это время находился в страшном напряжении и только сейчас смог чуть-чуть расслабиться. Снова разболелась нога, в ушах зазвенело, все тело сделалось ватным, непослушным…
– Э-э, браток, да ты опять поплыл! – ко мне подошел Лускус, поддержал, а то бы я грохнулся навзничь, крикнул кому-то в темноту: – Мужики, мужики, вот этого – несите к раненым, теперь там есть кому за ним присмотреть.
Меня подняли, но краем глаза я заметил, что рукав одноглазого испачкан чем-то красным. Тогда до меня сразу не дошло, что это кровь…
И еще: когда колонисты расходились, я услышал, как кто-то из вэкаэсников спросил:
– Никита, а ты и вправду готов был повесить этого… ну, уголовника?
– Я был готов выполнить приказ, – сухо ответил невидимый мне Чернышов. На несколько секунд воцарилось молчание, а потом его же голос добавил: – В этом бардаке должен быть хоть какой-то порядок. И он – будет.

3 сентября 2204 года

Мне очень плохо. Нога воспалилась и болит нестерпимо, помогает только стимулятор. Когда его действие заканчивается, боль наваливается с новой силой. Я очень ослаб, руки дрожат, пишу с трудом.
Ампулы комплекса номер три в дефиците, их берегут для тяжелораненых, остальным, как и мне, колют обезболивающее из полевых аптечек планетарных разведчиков. В общем-то это правильно, мы ведь как бы пострадавшие на поле боя, и вот-вот придет помощь. Вот-вот…
Я лежу под навесом, сооруженным неподалеку от штабной палатки. Тут у нас что-то вроде госпиталя. Раненых очень много, тысячи. Люди стонут, кричат. Врачей, кроме Изольды Ивановны и Гульнары Набиевой, практически нет, за нами ухаживают те из вэкаэсников, кто прошел спецкурс оказания первой помощи. Многие из них тоже пострадали в момент катастрофы, но их ранения не такие тяжелые. Остальные участвуют в разборе завалов и спасении тех, кого еще можно спасти.
Раненые прибывают каждый час. Большинство без сознания. И каждый же час специальная команда, сформированная Лускусом из своих, желторобников, уносит тела умерших. Могилы копать нечем, и тела сбрасывают с Обрыва.
Все разговоры только об одном – где же спасатели? Короткими ночами тысячи людей не спят, следя за звездным небом. Однако после непонятных перемещений неких объектов на орбите, замеченных позапрошлой ночью, никаких иных новостей нет. Среди раненых все более утверждается мнение, что в окрестностях Медеи земные корабли отсутствуют. Это означает лишь одно – грейты вытеснили наш флот из этого сектора, и наверняка их транспорты уже высадили на поверхность своих колонистов. Если это правда, то можно ждать нападения в любой момент, хотя для тяжелораненых и это – выход, грейты наверняка окажут им помощь, не оставят же они людей умирать?
Впрочем, некоторые считают, что нас попросту бросили. Измученные люди ведут бесконечные споры, доходящие чуть не до драк, и только появление санитаров-добровцев останавливает эти отчаянные стычки.
Сегодня ближе к вечеру заходил Лускус. Он изменился. Из речи исчезли сленговые словечки, он обрел уверенность и даже некоторую властность. Я так понимаю, что одноглазый благодаря своему авторитету среди заключенных и незаурядным организаторским способностям фактически стал одним из лидеров колонии.
Лускус рассказал о формировании добровольческих бригад, которые денно и нощно работают на развалинах модуля.
– Там все вперемешку: и зэчьё, и колонисты, и молодежь из Корпуса, и экипажники. Утром добровцы поймали несколько мародеров – собирали личные вещи, шарили по ячейкам гипонсиума. Помешать не успел – всех сбросили с Обрыва. Такие дела, браток…
Я криво улыбаюсь в ответ. За прошедшие дни худо-бедно я составил для себя психологический портрет одноглазого. «Помешать не успел» туда монтируется плохо, а вот «мог помешать, но не захотел» – это как раз в его стиле. Странный человек. Хитрый. Умный. Опасный. И при этом я фактически обязан ему жизнью.

4 сентября 2204 года

Из-за стимуляторов явь и бред смешались в моем сознании настолько, что временами я не понимаю, сплю или бодрствую. В какой-то момент обнаружил себя стоящим на крепостной стене. Снизу по приставленным лестницам лезут косорылые уроды, закованные в сталь, с мечами и копьями. Повсюду пожары, дым застилает низкое небо. У меня в руке здоровенный боевой топор. Вокруг кипит сражение, лязг металла, крики и стоны доносятся со всех сторон. Я, как заведенный, рублю врагов и в какой-то момент чувствую, как один из косорылых хватает меня за ногу. У него вместо пальцев кривые когти, и он вонзает их мне в колено. Не задумываясь, заношу топор и отрубаю собственную ногу вместе с вцепившимся в нее врагом. Не падаю, продолжаю стоять и тупо наблюдаю, как из обрубка вместо крови вытекает бурая слизь. И только тут понимаю, что на самом деле я лежу на земле под навесом, а все остальное – плод воображения, подстегнутого боевой химией.
Видения повторяются с пугающей периодичностью. Мне видятся то чугунные псы с блестящими нержавеющими зубами, грызущие мою ногу, то ожившие тропические лианы, оплетающие ее и вонзающие в кожу кривые шипы, то какие-то пыточных дел мастера в кожаных фартуках, разрезающие мою плоть ножами и набивающие в раны толченое стекло…
Выплыв из очередного кошмара, я позвал санитара и твердо заявил: все, больше никаких стимуляторов! Тот – молодой белобрысый парнишка, рядовой службы технического контроля – попытался уговорить меня потерпеть, мол, не сегодня-завтра появятся спасатели, и мне окажут квалифицированную помощь, надо только дождаться. Но я, от слабости еле шевелящий губами, послал его вместе с его умозаключениями к гребаной матери. Конечно, когда я попаду в руки профессиональных медиков, они и ногу вылечат в два счета, и кровь почистят, и нервную систему регенерируют, и голову подправят. Но почему-то мне в это верится все меньше и меньше…
Неожиданно нарисовался полузабытый человек Миха. Присел возле меня на корточки, шмыгнул, пошевелил своим чудным, резиновым лицом и сказал:
– По нашей тусе полоса прорубилась. Половина в добры уокернулась, половина автономкой лайфать решила. На, бонус тебе от Лускуса. Тока не свети…
И, сунув мне две трубочки комплекса номер три, Миха исчез, точно его и не было.

6 сентября 2204 года

Без стимуляторов очень плохо. Очень. У меня кровоточат десны – наверное, я слишком сильно сжимаю зубы, терпя боль. Изольда Ивановна, на «Руси» входившая в карантинную службу в чине мичмана, а сейчас ставшая по сути главврачом нашего госпиталя, полчаса уговаривала меня принять стимулятор, пугая болевым шоком и необратимыми изменениями в организме. Посылать ее я, конечно же, не стал, но отказался наотрез.
А еще я отдал ей принесенные Михой шприц-ампулы с комплексом номер три. Рука не поднялась вколоть это себе, когда вокруг сотни тех, кому комплекс номер три не просто нужнее, а может реально спасти жизнь.
Кажется, у меня температура. Колено теперь болит по-другому. Его не рвет, не режет, а как будто давит, и временами мне кажется, что под повязкой упруго бьется второе сердце.
Снова приходила Изольда Ивановна, а с ней какая-то гражданская тетушка из колонистов, кажется, арабка. Они сняли повязку и осмотрели ногу. Странно – я думал, что от боли взвою, ан нет, практически ничего не почувствовал. Арабка, до глаз замотанная в хиджаб, сокрушенно покачала головой. Дела мои, как неожиданно выяснилось, совсем плохи – прозвучало страшное слово «сепсис».
Вечером, при свете заходящей Эос, мне сделали операцию – почистили колено. Ради такого дела пришлось разрешить вколоть обезболивающее. Правда, все равно было так больно, что меня держали трое санитаров.
Арабку в хиджабе зовут Фейрюза. Она когда-то в молодости закончила ветеринарные курсы и теперь помогает нашим самодеятельным врачам. Говорит, что еще немного – и мне пришлось бы отрезать ногу. Гноя, говорит, вышло пол-литра. Но прогноз, говорит, благоприятный. Что ж, спасибо тебе, Фейрюза-ханум. Без ноги мне было бы жить весьма затруднительно, нога – не палец, регенерации не подлежит.

8 сентября 2204 года

Первая ночь на Медее, которую я проспал целиком, без бреда наяву, без пробуждений от боли, без жутких сновидений, всю, до самого утра. Нога заживает. Побаливает, конечно, но заживает. Правда, Изольда Ивановна говорит, что колено вряд ли будет нормально сгибаться, нужно потом, на Земле, пройти курс ортопедической терапии, ну да это уже мелочи.
Завалы вокруг модуля разобраны. Живых больше уже не ищут – бессмысленно. Погода по-прежнему стоит теплая и ясная, но на всякий случай Сокол отдал добровцам распоряжение строить хижины и навесы, в первую очередь для колонистов с детьми. С Земли новостей никаких. Забыла о нас Земля. Или, что гораздо вероятнее, ей не до нас. И это пугает еще больше. Что могло случиться такого, чтобы в двадцать третьем веке люди забыли о без малого миллионе попавших в беду сопланетников? Что?
А еще утром пришла Акка. Комендант колонии, майор ВКС Анна Морозова. Села рядом, взяла мою руку, погладила. Я спросил:
– Как дела, Аня?
Она в ответ промолчала, только сжала губы. Ну еще бы, разве ж она когда пожалуется?! Как там Лускус сказал – «айрон-мейден»? Точно – она, железная дева. Домина Анна.
Если честно, то выглядит Акка не очень. Устала она до крайности, в глазах лед, вокруг – морщинки. Так ничего и не сказала, только на прощание улыбнулась:
– Выздоравливай скорее, Клим.
Больше сегодня ничего писать не буду…

11 сентября 2204 года

Выполз на свет божий, опираясь все на тот же костыль, что смастерил в самом начале для меня Лускус. Голова кружится, ноги не держат, но все равно как приятно вновь стать прямоходящим!
Пейзаж вокруг разительно переменился. Громада модуля выглядит теперь несколько иначе. Биопласт весь вытек, оставив после себя большие разноцветные гниющие лужи, и добровцы взялись за обшивку. Повсюду, насколько хватает глаз – хижины, хижины, хижины, выстроенные из листов этой самой обшивки. Горят костры, суетятся женщины, бегают детишки, греются в лучах солнца, точнее, Эос, старики.
Над плоскогорьем стоит зловоние – биопласт разлагается, отравляя воздух вокруг. К мерзкому запаху тлена примешивается гарь от костров, пряные ароматы цветущих трав и вонь фекалий. Наверное, так пахло в поселениях людей древности.
Река теперь жестко разделена на участки. Там, где она выходит из леса, отгорожена проводами питьевая зона. Ниже по течению – детский участок для купания, еще ниже – купальни для взрослых. Ну, а на излучине отведено место для сброса нечистот и по берегам выстроены многочисленные общественные уборные. Справлять нужду в иных местах колонистам строго запрещено. Конечно, так не экологично, но, с другой стороны, если бы не река, мы бы уже погрязли в собственных нечистотах, а это гарантированная эпидемия.
В лесу раздается стук топоров дровосеков – колонии нужно топливо для костров и жерди для строительства каркасов хижин. В качестве орудий лесорубы используют любые мало-мальски подходящие железки, затачивая их о камни.
Лускус, пришедший меня проведать, рассказал, что здешний лес очень похож на земной где-нибудь в предгорьях Кавказа. Деревья в основном двух типов – одни довольно высокие и кряжистые, с твердой красноватой древесиной и бурыми ланцетообразными иглами вместо листьев, их называют каменными соснами; другие имеют более тонкие стволы, разлапистые, с мелкой кучерявой листвой на концах ветки. Они образуют труднопроходимые заросли, и лесорубы прозвали их плетунами. Кроме того, всюду довольно густой подлесок, состоящий из высокой жесткой травы и кустарников.
Живности в лесу мало, и все больше мелкая. Однажды подростки, устроившие экспедицию в глубь зарослей, наткнулись на здоровенного – метра четыре в длину – неповоротливого зверя, похожего на ящера, по крайней мере, он был покрыт чешуей. Слава богу, тварь оказалась травоядной, никаких агрессивных намерений не выказала, дала на себя посмотреть и скрылась в чаще.
Длиннокрылые птицы, стаи которых в первые дни кружили над модулем, оказались падальщиками. За цвет оперения и пронзительные крики колонисты прозвали их черными чайками. Сейчас они пируют внизу, под Обрывом, поедая тела погибших. Это ужасно, но монголы, для которых такой вид погребения привычен, успокаивают людей.
Еще один момент, о котором нельзя не упомянуть, – мы обрастаем. Лица мужчин покрываются щетиной, а кое у кого уже отросли приличные бороды. Некоторые пытаются бриться, используя самодельные опасные бритвы, а большинство ходит как есть. И если поглядеть со стороны на полуголых, сверкающих от пота бородатых добровцев, тащащих гурьбой какую-нибудь балку от модуля, вспоминается античная история – рабы, пирамиды, улыбка Сфинкса…
На этом, собственно, и заканчивается мой рассказ о тех страшных днях. Я постарался уйти от эмоций и изложить события максимально достоверно и точно. Однако даже сейчас, по прошествии времени, пережитое тогда прорывается наружу сквозь время, которое все лечит, и сквозь те роговые наросты объективного цинизма, что украшают сегодня мою душу.
Я сознательно не стал описывать, как на моих глазах люди сходили с ума, как взрослые, сильные мужчины рыдали, точно дети, над телами своих близких, как умирали от боли и кровопотери раненые.
Но один случай врезался в память навечно. Среди тысяч и тысяч тех, кто разыскивал своих родных и друзей, мне запомнилась совсем юная, лет восемнадцати, девчушка.
Тоненькая фигурка в серебристом комбинезоне Корпуса спасения, совсем детское личико, рыжее пламя волос. Она металась меж завалов, переворачивала трупы, заглядывала в лица выживших и все повторяла:
– Харви, Харви…
Вечером второго дня она нашла Харви. Бронированная дверь отсека разрубила его пополам, и надо думать, что умер он быстро, без мучений.
Она не плакала, нет. Обняла то, что осталось от парня, я имею в виду – верхнюю часть, и пошла. А дойдя до Обрыва, вдруг взвизгнула:
– Харви!!!
И бросилась вниз, прямо в пылающий закат…

24 сентября 2204 года

Группа Прохора Лапина еще до рассвета ушла за Перевал. Так мы называем седловину между двух невысоких гор, отделяющую плоскогорье от равнины на западе.
Мы с Лускусом сидели возле штабной палатки и распределяли участки работы добров по разбору корпуса модуля. Вокруг толпился народ, было шумно. Акка и остальные члены Сокола занимались устройством матерей с маленькими детьми во временных жилищах, построенных на берегу реки.
Когда большинство добровцев ушли на работу, с Перевала от Мелеха Хаддама прибежал чернявый парнишка-бедуин. Он плохо говорил по-английски, и мы поняли только, что наши фуражиры вернулись и привели с собой каких-то крупных животных.
– Кушать! Ам-ам. Хорошо! – выразительно вращая глазами, кричал гонец и широко улыбался.
– Рахматулло! – заорал Лускус, вытянув шею. – Собирай своих камикадзов, мясо идет.
Вскоре появился Прохор Лапин, усталый, но веселый.
– Слыхали уже? – вместо приветствия спросил он. – Скотину привели. Здоровые, мохнатые. Но смирные, непуганые. Прыгают смешно, как беременные зайцы – шлеп, шлеп. Мужики их на опушку погнали, где вырубки. Загоны надо делать.
Пока мы шли вдоль края леса, Прохор рассказал о виденном за Перевалом.
– Там равнина, огромная – ни конца ни края. На горизонте горы. Трава разная – красноватая, волокнистая, с синими цветочками, во-от такая, по пояс. Бурьян. И зверей, прыгунов этих, видимо-невидимо. Тысячи.
– Раз травоядные есть, должны быть и хищники, – заметил Лускус.
– Ясное дело, – хмыкнул в бороду Лапин. – Смотрели мы. Искали. Но никого не видели. И следов эта… ну, там, где местные львы и тигры жрали кого-нибудь, – тоже нет. Одно прыгунье дерьмо…
Лускус хотел было что-то возразить сибиряку по поводу тщательности поисков, но сдержался – Прохор не любил, когда его критиковали.
Живые трофеи мы увидели издали – три десятка толстых мохнатых зверей с горбатыми спинами, длинными ушами, тупоносыми мордами и мощными задними лапами сбились в кучу, а вокруг лапинцы и лесорубы спешно возводили изгородь из сучьев и жердей.
– Кра-асавцы, – усмехнулся Лускус и принялся организовывать костер для варки мяса.
Я подошел к прыгунам, прикинул вес. Если их мясо похоже на говядину, то каждый зверь тянул как минимум на триста пятьдесят килограммов. «Интересно, будут ли они размножаться в неволе?» – скользнула мысль, но я тут же отогнал ее. Какая неволя, не сегодня-завтра придут корабли со спасателями, и проблема нехватки пищи станет неактуальной. Впрочем, тут же я вспомнил, что в будущем прыгуны вполне могут стать местным аналогом крупного рогатого скота, и для меня это важно, если я планирую стать фермером.
«Ты останешься, а она улетит», – сказал мне внутренний голос. «Я останусь, а она улетит, – повторил я. – Буду разводить прыгунов, пахать землю и по вечерам перечитывать свой дневник».
Что ж ты делаешь со мной, Акка? Или – что я сам делаю с собой? Вроде все прошло, быльем поросло, ветром развеяло. Нет, все равно щемит в груди, все равно болит сердце…
От грустных мыслей меня отвлек Рахматулло, появившийся на поляне во главе двух десятков «камикадзе», все больше афганцев и бедуинов. Привычные к скотине кандагарские дехкане и аравийские пастухи бесстрашно полезли в самую гущу прыгунов, возбужденно переговариваясь и цокая языками. Вскоре они вывели из загона толстого вислоухого прыгуна, набросив ему на шею веревку.
– Как резать, сэр? – Рахматулло, поигрывая заточенной полоской стали, кивнул на сопящего прыгуна. – Где сердце – не знаем, может, в животе. Горло будем резать, да?
– Иначе никак, – ответил я, и вспомнив виденный в детстве закол поросенка, добавил: – Надо бы плафон подставить – кровь собрать.
– Сделаем! – афганец хищно оскалился и поспешил к забойщикам.
Предназначенного для заклания прыгуна отвели за кусты, и вскоре оттуда донесся короткий, тонкий, похожий на блеяние овцы крик. Остальные прыгуны довольно равнодушно отреагировали на предсмертный вопль своего собрата.
– Бараны, – сплюнул под ноги подошедший Лускус. – Думаю, жрать их можно. И нужно.
Когда в двух металлопластиковых ваннах, выдранных из медицинского отсека модуля, закипела вода, «камикадзе» уже закончили разделку туши. Биологически прыгун оказался вполне земным существом, с развитым желудочно-кишечным трактом, большими легкими и круглокостным скелетом. Вот только кровь у него была буро-синей и неприятно пенилась, распространяя вокруг тяжелый кислый запах.
Шкуру афганцы распялили на жердях, а бедуины, ловко орудуя своими кривыми ножами, нарезали мясо небольшими ломтями и запустили в ванны.
– Долго варить, сэр? – спросил Рахматулло, вытирая о штаны руки, перемазанные в синей крови прыгуна.
– Как говядину, – ответил я, пожав плечами. Наступал еще один момент истины. Если прыгунье мясо годится в пищу, то, судя по словам Лапина о многочисленности этих зверей за Перевалом, голод нам не грозит.
Пока варилось мясо, Прохор позвал нас поглядеть на мелких представителей местной фауны, которых его люди насбивали палками.
На куске теплоизоляционного материала лежали, скрючив лапы, десятка полтора разнообразных птах, размерами не больше воробья. Собственно, за исключением непривычной расцветки и странноватых плоских клювов, выглядели птички вполне по-земному.
– Там еще сусликов полно. Самых натуральных, как у нас в степи под Кулундой. Если б я не знал, что это другая планета, решил бы, что мы дома, – сообщил нам Прохор. – Мы еще кишку какую-то нашли прозрачную. Глядеть будете?
«Прозрачная кишка» оказалась трехметровым существом, не имевшим ни головы, ни конечностей и напоминавшим обитателей морского дна. Лускус, присев на корточки, потыкал переливчатую гладкую поверхность пальцем. Пленка, покрывающая существо, от нажима лопнула, и из дырки полезла наружу прозрачная слизь.
– Во, блин! Дрянь какая, а? – Лускус вытер испачканный палец о траву и выпрямился. – Оно ползало, что ли?
– Нет, торчало вверх, как гриб, – ответил Лапин.
– Мама, мама, смотри, какой хрустальный червяк! – завопил кто-то из бегавших вокруг ребятишек.
– И впрямь – червяк, – хмыкнул Рахматулло. – Пойдемте, мясо сварилось.
Вечерело. Эос канула в зыбком мареве, и фантастический красно-оранжевый закат залил половину неба. В лесу посвистывали неведомые нам твари, между темными стволами сгустился мрак. Над ваннами с мясом клубился пар, отблески костров освещали возбужденных людей, слышался смех.
Не знаю, что меня подтолкнуло, но я тоже отведал прыгунятины. Оказалось не просто съедобно, а даже и вкусно. Беловатое, нежное, оно напоминало телятину и не имело ожидаемого неприятного привкуса.
– Хорошее мясо! Как молодой верблюжонок! – отметил кто-то из бедуинов, орудуя ножом.
– Водки бы сейчас, и я бы оскоромился, – жутковато ощерился Лускус.
– Все, засекаем двадцать четыре часа. Ну, то есть через сутки посмотрим, что и как. Если все будет нормально, нужно отправить пять-шесть групп и устроить загоновую охоту, – я хлопнул в ладоши. – Рахматулло, останьтесь тут, за скотиной приглядите заодно. Чуть кому плохо станет – сразу сообщите.
– Слушаюсь, сэр! – ответил из темноты афганец.
Перед сном я сходил к другой группе добровольцев, которые испытывали на себе местные плоды. Таковых на нашем плоскогорье нашлось не особо много. Длинные пузатые дыни с горьковатой мякотью, лежащие прямо на земле, какие-то стручки, растущие на плетунах, и черные, размером со сливу, но сидящие попарно на тонких ножках ягоды, названные «черными вишенками».
Контрольные поедания добровольцы провели еще вчера вечером. Те, кто пробовал стручки, маялись от поноса, отведавшие дыни и «черные вишенки» чувствовали себя хорошо. Попутно выяснилось, что дыни можно варить – от этого их мякоть становится вкуснее, исчезает горечь, а «вишенки» вкусны и в естественном виде, и годятся для компота.

26 сентября 2204 года

Название «прыгуны» прочно закрепилось за обнаруженными группой Лапина животными. Похожие на исполинских, величиной с корову, зайцев, покрытые жесткой бурой шерстью, прыгуны не умели ни быстро бегать, ни далеко прыгать. Вообще их прыжки напоминали какую-то симуляцию: подобравшись и прижав брюхо к земле, звери отталкивались широкими задними лапами и плавно переплюхивали себя на полтора-два метра вперед. «Беременные зайцы» – Прохор Лапин дал зверям очень точную характеристику.
В том районе Медеи, где мы оказались, прыгуны, по всей видимости, работали главным звеном в местной пищевой цепочке. Они удобряли степь за Перевалом, на этих удобрениях росла сочная красноватая трава, прыгуны ели траву, кто-то, без сомнения, ел их, и далее все по кругу.
Да, совсем забыл – никому из «камикадзе», включая меня, прыгунье мясо не повредило, и Акка распорядилась готовиться к большой охоте. К сожалению, я из-за негнущегося колена принять в ней участие не мог, а потому сидел «вечным дежурным» при штабе.
От хрустального червя, проткнутого пальцем Лускуса, на утро следующего дня осталась лужица слизи, распространяющая вокруг себя запах протухшей селедки. Профессор Желтовский, который появился у загона с прыгунами только к обеду, с сожалением разглядывал эту лужицу и очень сожалел, что у него нет под рукой хотя бы простого оптического микроскопа.
Загонщики ушли утром, вооруженные всевозможными железяками для создания шума. Предполагалось, что они окружат большое стадо прыгунов и погонят его в сторону Перевала. Несколько человек из числа самых быстроногих будут идти впереди и время от времени пугать прыгунов с фронта, чтобы звери не особенно разгонялись.
Рахматулло, проникшийся к прыгунам не только гастрономической любовью, собрал почти двести человек, и они начали строить у реки большие загоны.
– Какой зверь, а? – восклицал афганец. – Мяса много, ходит медленно. Не бежит, не ревет. Рогов нет. Чудо, а не зверь. Подарок Аллаха.
С Аккой мы почти не видимся. Она, стойко неся свалившееся на нее бремя, старается успеть всюду и, как ни странно, успевает. Мне порой кажется, что Акка превратилась в какой-то автомат по оценке ситуации и принятию решений. Все ее приказы коротки и точны. Выполнения их она добивается очень жестко, за что колонисты начали Акку откровенно побаиваться, хотя после странной смерти приговоренного к казни Фиста больше высшая мера ни к кому не применялась.
Быт колонии постепенно налаживается. Модуль дает нам огромное количество строительного материала, заготовок для орудий труда и прочего. Женщины приноровились варить в осветительных плафонах суп из сухпайка, младенцев купали в выломанных полусферах обзорных иллюминаторов, из стеллажных стоек и листов обшивки умельцы делали детские кроватки, а полосы нержавеющей стали, заточенные на местных серо-зеленых камнях, выполняли роль ножей, тесаков и использовались добровцами-лесорубами в качестве пил.
– Человек может приспособиться ко всему на свете! – назидательно усмехался Лускус, наблюдая, как какая-нибудь монголка размалывает брикеты пайка, приспособив в качестве ступки выпотрошенный шлем от скафандра, а вместо пестика сжимая в смуглой руке шарнир ногоступа ремонтного робота.
Разделка модуля идет по графику. Добровцы отдирают листы обшивки, расклинивая кронштейны и выкорчевывая из пазов поперечные стойки каркаса. Отдельно складируется теплоизоляционная ткань, в три слоя покрывавшая весь модуль. Повсюду валяются горы белой термоплитки, сбитой с корпуса. Сверкающими грудами лежат уцелевшие плафоны. Бухты кабелей, мотки проводов и скрученные ленты приборных шлейфов напоминают клубки гигантских разноцветных змей. Снятые двери и переборки сразу же идут на строительство навесов и хижин.
Лускус, руководивший всеми добрами, мечется внутри и снаружи модуля, орет, то и дело сам хватается за особенно крепко приваренный лист обшивки или особенно прочно сидящую в зажимах стойку.
Если бы у нас были хотя бы примитивные плазменные резаки или лазерные отбойники, разборку модуля можно было бы закончить за неделю – народу хватало. Но технологии каменного века, наиболее точно охарактеризованные кем-то как: «Бей сильнее, мать твою!» – то и дело пасовали перед веком двадцать третьим.
В некоторые помещения внутри корпуса добровцы просто не смогли попасть – задраенные двери и стальные переборки наглухо отрезали эти отсеки от внешнего мира. Так, нам не удалось проникнуть в один из отделов гипносиума на третьей палубе. Кислицын предполагал, что внутри могут оказаться живые люди, которым удалось выбраться из индивидуальных ячеек. По заблокированной двери гипносиума даже били тараном, сработанным из древесного ствола, надеясь выгнуть ее внутрь, но тщетно.
– Это стандартный отсек, там спали полторы тысячи человек, – грустно сказала Акка, когда ей доложили, что дверь не поддается.
Наше счастье, что реактор находился в кормовой части и после крушения модуля остался за скалами. Если бы энергетический блок оказался здесь и был поврежден, даже страшно представить, сколько человек пострадали бы от радиации.
Разбирая модуль, мы помимо чисто технических проблем столкнулись и с психологическими. В гипносиумах осталось немало тех, кто не сумел выбраться из своих ячеек. Теперь их начавшие уже разлагаться тела плавали в зеленоватой реанимационной жидкости, и нужно было иметь немалое мужество, чтобы извлекать останки этих несчастных, по большей части пожилых людей и детей.
После обеда, оставив за себя смышленого монгола по имени Цендорж, назначенного мне в личные помощники, я отправился навестить «детский сектор» колонии. Порученная мне перепись колонистов потихоньку продвигается, листы бумаги с фамилиями я ежедневно складываю в штабной палатке и вечером пересчитываю. Труднее всего с детьми, потерявшими родителей, – оправившись от первого шока, они не сидят на месте, и воспитательницы-добровки не успевают уследить за всеми.
Кое-как переправившись через Безымянку, я доковылял до крайних хижин, сложенных из камней и закопченных листов обшивки, и без сил уселся на землю, отложив костыль.
– Здравствуй, начальник, – раздалось у меня за спиной. Обернувшись, я увидел скрюченного седого старика монгола с крохотным морщинистым личиком. Одетый в темно-зеленый стеганый халат и рыжую меховую шапку-разлетайку, он казался кукольным персонажем из восточной сказки.
– И тебе не хворать, отец! – Я неловко поклонился. – Как дела? Просьбы есть?
– Просьба нет. – Старик покачал головой. – Говорить с тобой хочу.
– Слушаю тебя, отец.
Он опустился на камень, вытащил из складок халата коротенькую трубку, сунул в беззубый проваленный рот.
– Скажи, начальник, почему тут земля такой плохой?
Я удивленно посмотрел на него.
– Меня зовут Шебше-Эдей. Я давно живу. Много разного видел. Овец пас, коней пас. По степи ездил – траву слушал, по тайге ходил – с деревьями говорил. В горах был, камни в руки брал. Везде земля живая, везде у нее свой голос есть. Тут земля молчит. Ветра нет. Небо пустое.
– Это с непривычки, отец, – сказал я ему, а сам подумал: «Нам только не хватало вот таких установок от авторитетных аксакалов внутри этнических групп».
– Нет, начальник. Привычка – это вот. – Шебше-Эдей потряс своей трубкой. – О другом говорю. Вы зверей привели. Звери большие, в степи живут. Быстро бегать должны! А они ползают, как жабы. Так не бывает. Неправильно так.
– Отец, ты пойми – это другая планета, другой мир. Тут свои законы, свои порядки и правила. – Я поднялся, собираясь двигаться дальше.
– Зря ты не слышишь меня, Клим-джал. Эта земля не говорит со мной, потому что я, мы все тут – чужие. Она хочет нам беды. Готовься сам и людей готовь.
– Спасибо, что предупредил, отец, – как можно серьезнее ответил я. – Мне пора. И тебе тоже – вон, за тобой идут.
Старик, кряхтя, поднялся:
– Это Жаргал, правнучка моя. Хорошая девушка. Тревожусь за нее – кто ей мужем станет, где жить они будут, что делать? Запомни мои слова, Клим-джал, беда будет…
Суровая монголка, недобро глянув на меня, увела трясущего жиденькой бородой Шебше-Эдея.
«Земля не говорит со мной», – повторил я слова старого монгола. Конечно, можно было списать все это на возраст, слабоумие и богатую фантазию старика, но внутри у меня точно засела заноза – будет беда, будет…

2 октября 2204 года

Еще вчера вечером обратил внимание, что из-за нагромождения скал, которые, подобно лезвию исполинского топора, разрубили наш модуль, практически перестал идти дым. Выходит, кормовая часть модуля выгорела, и вполне можно отправиться туда и разведать, нельзя ли как-то использовать то, что осталось.
На вечернем Соколе я поставил этот вопрос, и Лускус поддержал меня, хотя Акка, Чернышов и прочие были против, мол, чудовищный пожар, что бушевал там месяц с лишним, уничтожил все, а местность за гребнем может оказаться небезопасной из-за химического, радиационного и бог весть еще какого заражения.
Но я настоял на своем и в конце концов получил добро на проведение однодневной вылазки за гребень в составе группы из трех человек.
Разумеется, главой этой микроэкспедиции я тут же назначил себя, в помощники взял Цендоржа, а экспертом пригласил Петра Яновича Желтовского.
Мы вышли рано, едва ослепительный краешек Зоряной звезды выглянул из туманной дымки на северо-востоке. Накануне меня сильно начала беспокоить нога, но я твердо решил не откладывать поход. Изольда Ивановна, наложив на колено пахучую бурую мазь, настрого запретила мне физические нагрузки и приговорила к постельному режиму. Я заверил эту милейшую женщину, что выполню все в точности, но спустя пять часов уже бойко ковылял в сопровождении Цендоржа и Желтовского по направлению к скалам.
Надо сказать, что попытки проникнуть к кормовой части модуля предпринимались и ранее. Несколько раз «неприсоединившиеся» желторобники посылали туда своих шнырей, благо из их лагеря до гребня было рукой подать, да и наша неугомонная ребятня лазила на скалы, пытаясь заглянуть в источающую жирный дым котловину.
Попытки эти закончились неудачно, если не сказать – трагически. Не знаю, какова статистика у «неприсоединенцев», но мы имели троих подростков, которых угораздило вдохнуть смрадный дым, принесенный ветром из котловины. Ожоги слизистой, поражение глаз, общая интоксикация – такой оказалась цена любопытства.
Конечно, я прекрасно отдавал себе отчет в том, что и мы можем столкнуться с чем-то подобным. Разнообразные грузы, хранившиеся во вместительных кормовых трюмах, были так же весьма разнообразны по химическому составу. Пластмассы различных видов, удобрения, баллоны с сжиженными газами, комплекты экипировки, машины и механизмы, аккумуляторы и накопители, строительные материалы, сырье для их производства – все это превратилось в невообразимую кашу. А если добавить к этому утечку радиации из реактора и взрыв топливохранилищ, послуживших причиной колоссальному пожару, то там создались условия для таких химических реакций, которые не сможет вообразить даже больная фантазия сумасшедшего химика.
И все же, не имея ни дозиметров, ни герметичных скафандров, мы шли на гребень. Так устроен человек – ему обязательно надо знать, что за окоемом. Надо. Можно привести тысячи доводов, зачем, для чего, но самый емкий и короткий умещается в одно это слово: «надо».
Обогнув полуразобранный модуль, вокруг которого уже суетились добровцы, мы к полудню прошли примерно двенадцать километров, вплотную приблизившись к скалам. Цендорж, как самый молодой и сильный из нас, нес защитные костюмы, правда без шлемов, и флягу с водой. Желтовский прихватил с собой старинный оптический прибор, найденный в модуле и называемый бинокль, а также разнокалиберные склянки для отбора проб и образцов. Я имел в ранце лишь несколько листов бумаги для записей и костыль под мышкой.
Гребень, простирающийся к северу и югу на добрых двадцать километров, слева упирался в Обрыв, а справа уходил к заснеженным горам, плавно переходя в возвышенность, вздымающуюся у горизонта на запредельную высоту.
Перед нами же громоздились серые, довольно пологие скалы и каменистые осыпи, вполне пригодные для подъема. Поначалу мне казалось, что это будет нетрудно – взобраться туда, преодолев каких-то три сотни метров. Но уже на середине восхождения Цендорж взял меня на буксир, поминутно приговаривая:
– Держитесь, сэр! Осталось немного, сэр!
На и-линге он говорил с чудовищным акцентом, по-русски – еще хуже, и его слова звучали примерно как: «Деризитец, зэ-эр! Осталася ненога, зэ-эр!» Петр Янович пыхтел позади нас, то и дело поминая неведомого мне пса, который был «крев».
Когда наша группа наконец поднялась на вершину многоглавой скалы, покрытой сетью трещин, сил почти не осталось. Я скомандовал привал, и мы, тяжело дыша, разлеглись на нагретых камнях. Цендорж пустил по кругу флягу, потом мы погрызли энергетические брикеты из сухпая.
Чтобы перевалить гребень и заглянуть в котловину, нам оставалось пройти еще метров восемьдесят относительно чистого склона.
– Имеет смысл облачиться в защитные костюмы, господа! – сказал Желтовский, поднимаясь на ноги. – Мало ли что…
– Надо, надо одеться, сэр! – радостно закивал коротко стриженной круглой головой Цендорж, которому надоело таскать на себе тюк с «заками».
В оранжевых костюмах мы стали похожи на героев детского приключенческого фильма. Некую долю комизма добавляло то, что мы не могли опустить защитные маски и загерметизировать «заки» – без электричества вся хитрая электронная начинка костюмов была совершенно бесполезна.
– Зато если вы случайно наступите в лужу серной кислоты, ваша нога не пострадает! – обнадеживающе улыбнулся Желтовский, взлохматил волосы и первым двинулся вперед.
Когда мы перевалили через гребень, Цендорж вскрикнул и отступил назад, едва не упав. Петр Янович молча покачал головой. Я хотел было удивленно присвистнуть, но тут же забыл об этом своем желании.
Под нами лежала узкая, вытянутая вдоль Обрыва долина, вся черная от копоти. Чуть в стороне, к югу от нас, гигантской футуристической скульптурой, изваянием в честь инопланетных богов, высилась корма модуля, курившаяся редкими дымками.
Покрытая толстенным слоем пушистой сажи, вся в каких-то натеках, она напоминала готический собор, на который разгневанный Создатель вылил исполинскую бочку кипящей смолы.
Пространство вокруг покрывала сплошная спекшаяся корка, уходящая во все стороны на несколько километров. Это застывшее аспидно-черное озеро усеивали многометровые причудливые образования, возвышающиеся повсюду. Одни были похожи на столбы, другие – на корявые оплывшие деревья, а подлеском им служили вздувшиеся пузыри, бублы на ножках, напоминавшие жутковатые черные грибы.
– Мертвый пластмассовый лес, сотворенный джинном прогресса, вырвавшимся из-под власти человека, – несколько высокопарно произнес Желтовский.
– Чернышов говорил, что в кормовых гипносиумах размещалось около двухсот тысяч человек. – Я сел на скальный выступ, вытянул ногу. – Они все погибли в этой душегубке…
– Думаю, смерть все же была к ним милостива. – Желтовский задумчиво разглядывал пластмассовый лес внизу. – Насколько я знаю, при посадке прошла команда на пробуждение именно кормовых гипносиумов, там размещались среди прочих бойцы внутренних войск, которые должны были обеспечивать порядок при высадке. Но именно в этот момент Медея впервые показала свой норов: произошел сбой, и сработали системы пробуждения всех гипносиумов, кроме кормовых. Таким образом мы все выжили, а они – нет.
Я сразу вспомнил подслушанный обрывок разговора на Центральном посту: хриплый голос капитана «Руси» адмирала Старыгина: «Большой, пора! Будите вэвэшников, к моменту посадки они должны…»
– Страшно… Мертвая земля… Все мертвое… – раскачиваясь, пробормотал Цендорж и зачем-то добавил: – Сэр!
– Пожалуй что можно возвращаться, – подытожил я, стараясь дышать ртом – резкая химическая вонь, смешанная с тошнотворным запахом гари, забивала нос.
– Надо будет написать на скалах предупреждение для особо любопытных. Думаю, окажись мы сейчас вон там, внизу, мы были бы уже мертвы. – Петр Янович вздохнул и двинулся вниз, удрученно качая своей лохматой седой головой.
Спуск всегда тяжелее подъема. Но одно дело – спускаться с покоренной вершины, когда в тебе живет осознание того, что ты победитель, и совсем другое – идти вниз по скалам со сломанной ногой, зная, что за спиной твоей осталась мертвая, исковерканная земля, на которой в одночасье сгорело население среднего европейского города. В какой-то момент мне показалось, что жирная сажа, покрывавшая все вокруг, покрыла и мою душу.
Дорогой, слишком дорогой ценой досталась нам Медея, но самое паскудное – еще неизвестно, досталась ли…
У подножия гребня я вновь объявил привал. Мы повалились на жесткую траву, перекусили, запили хрустящие на зубах брикеты водой и минут двадцать молча лежали, глядя в безоблачное высокое небо.
Парило. Воздух дрожал над камнями, нагретыми лучами Эос, и в какой-то момент мне показалось, что ничего не было – ни сине-бирюзового шара Медеи, ни посадки, ставшей катастрофой, ни ровных рядов погибших, накрытых полосами теплоизолянта, ни бешеных глаз Акки, ни мертвого тела Фиста…
«Конечно, это просто сон! Сон! Я на Земле, на нашей доброй старушке олд-мамми. У меня отпуск, и мы поехали на Алтай. Я подвернул ногу, лежу, отдыхаю. Сейчас я проснусь, а Левка Филимонов, дурачась, скажет: «О, вот и ихнее величество королевич Елисей соблаговолили зенки продрать! Не повелеть ли, батюшка, квасу да скоморохов?» А Костя Зыкин схватит гитару и запоет, подыгрывая себе на балалаечный манер:

Баба сеяла горох, видит – в поле скоморох,
«Дашь напиться?» – «Как не дать!»
А потом пришлось рожать…

– Сэр! Воду пить будете, сэр?
Голос Цендоржа выдернул меня из мира грез. Я открыл глаза, и жестокая реальность обрушилась со всех сторон – я на Медее, мы потерпели крушение, мы в беде, ждем помощи и пытаемся, изо всех сил пытаемся хоть как-то помочь сами себе.
Глотнув из фляги и с трудом поднявшись на ноги, я махнул костылем – пошли, мол. И только тут понял, что у меня в ушах так и звучит гитарное брянькание. «Перегрелся. Только теплового удара мне и не хватало для полного счастья», – пронеслось в голове, но тут Желтовский поднял вверх скрюченный палец, призывая нас к тишине:
– Слышите, Клим? Цендорж, а вы? Что это? Мандолина? Банджо?
– А я уж решил, Петр Янович, что у меня того… шарики за ролики из-за жары, – я завертел головой, пытаясь определить, откуда доносятся звуки, но сын степей Цендорж, взбежав по заросшему склону холма, призывно замахал нам рукой.
Мы поднялись наверх и наткнулись на плотные заросли местного жесткого кустарника, который рос тут повсюду. Однако наигрыш стал слышнее, а кроме того, мы различили голоса. Несколько человек негромко, но проникновенно пели хором.
Песня была на и-линге, но припев исполнялся по-русски, и оказался он таким:

И сказал Поводырь:
«Эй, глуши реактор, бля!
Бог и дьявол нас забыли.
Мы уходим с корабля!»

Я вздрогнул. Стэлмены. Только этого нам не хватало…
Оставив Цендоржа и Желтовского охранять тыл, я осторожно, стараясь не шуметь, полез через заросли. Последние метры пришлось проползти на животе. Стэлмены отличаются патологической подозрительностью к чужакам, и если бы меня заметили… Варианты тут могли быть разные, но всегда с плачевным финалом.
Раздвинув кусты, я осмотрелся. Передо мной лежала уютная лощина, этакий вполне земной, я бы даже сказал – сибирский распадочек между двумя невысокими сопками. Сокрытый от посторонних глаз, распадок оказался густо заселен. У меня пропали последние сомнения – это совершенно точно были стэлмены. Наша будущая, а возможно, уже и нынешняя головная боль…
«Цирки» из прозрачной молекулярной пленки усеивали всю долину. Стэлмены, конечно же, прибыли на Медею в числе заключенных – на это указывали желтые куртки, мелькавшие повсюду. Кроме того, я вспомнил, что пару лет назад патруль накрыл стэлменовский сходняк на какой-то забытой всеми богами планетке, и сразу одиннадцать «Поводырей» попали в места не столь отдаленные. А следом за ними, как водится у этой братии, в лагеря добровольно потянулись и «люди системы» – чтобы «вращаться».
«Вот и «вращались» бы там, в Сахаре или в Гоби, – со злостью подумал я, – Нет, в конечном итоге вся шайка-лейка оказалась тут. Ну федеральные начальнички, мать вашу, ну удружили…»
Пятясь задом, я выбрался из зарослей, и вскоре мы оставили негостеприимные склоны Черного гребня, как нарек скалы Желтовский, далеко позади.
И только тут я вдруг понял, что Лускус не мог не знать о стэлменах! Даже если он сам каким-то чудом не заметил их, у него в подчинении имелся резиноволицый Миха и целая команда шнырей, которые уж наверняка были в курсе.
Раз так, значит, Циклоп о стэлменах знал. Знал – и не сказал. Почему?
Я отложил эту загадку на потом – нам предстояло проделать немалый путь, а между тем нога разболелась так, что хоть вой. Пришлось сделать инъекцию боевого стимулятора, так что остаток дня, вечер и ночь практически не запечатлелись у меня в памяти…

5 октября 2204 года

Спал всего три часа. Вчера допоздна возился с переписью. Процесс еще далеко не окончен, но общая картина вырисовывается. Лускус оказался прав – нас около полумиллиона. Мужчин больше, чем женщин, но если к женщинам добавить детей и стариков, то мужчин получается меньшинство. Это плохо. Когда прибудут спасатели, медикаменты, строительные материалы и прочее необходимое для развития колонии (теперь многие говорят не «спасатели», а «помощь», потому что смотрят в будущее не так пессимистично), словом, когда все устаканится, нам придется трудно. На первых порах одному мужчине придется кормить несколько едоков. А как быть с семьями, потерявшими кормильца? Куда девать сирот, немощных, престарелых? Вывозить на Землю вместе с ранеными? Словом, вопросов масса.
Утром, едва Эос вынырнула из серой дымки, очередная команда загонщиков отправились на Перевал – за прыгунами. Собралось около трех тысяч человек, по большей части добровцы. За ними увязалось втрое больше народу – посмотреть, как это будет. Лапин, руководящий охотой, зевак обматерил и отправил обратно к модулю – стадо прыгунов могло потоптать любопытных, особенно детей.
Погода стоит по-прежнему сухая и теплая, правда, с севера начало подтягивать облачка, и Зоряная звезда иногда прячет за ними свой пресветлый лик. Перевал находится в нескольких километрах от штабной палатки, но видимость отличная, и я наблюдаю, как загонщики вереницей поднимаются по пологому склону, исчезая за гребнем.
Рахматулло прислал человека, передал – новые загоны готовы. Будем ждать…
День прошел в рутинных мелочах. Вместе с Изольдой Ивановной укомплектовали тринадцать женских добров, посадили шить куртки и штаны из теплоизолянта. Вместо ниток они используют расплетенные световоды из оптоволоконных кабелей. Получается страшновато, но вполне сносно в буквальном смысле слова.
Заработал первый детский сад, разместившийся в огромной хижине на берегу реки. Акка была на открытии, попросила набраться мужества и подождать еще немного – помощь близка. Я попытался переговорить с ней, но она только улыбнулась в ответ совершенно вымученной улыбкой и отправилась к шотландцам. Старик Мак-Даун вместе со своими фрименами собирается, не дожидаясь спасателей, уходить на юг, в горы. Он уверен, что там, за заснеженными вершинами хребта, есть пригодные для жизни долины. Акка попыталась объяснить упрямым шотландцам, что без соответствующего снаряжения и оборудования, без связи, медикаментов и приличного запаса питания они приведут свою общину к гибели. Бородачи-фримены ее доводы выслушали, со всем согласились, а потом собрали немудреный скарб и под плач волынок двинулись к горам.
Если Великий век оказался эпохой прорыва, изменившей мироустройство и перемешавшей народы олд-мамми, то в следующем за ним двадцать первом веке восторжествовали консервативные и традиционалистские идеи. И пока развитые страны постепенно образовывали два полюса силы, два центра, вокруг которых потом и возникли Федерация Свободных Государств, или Восточная Федерация, и Великая Коалиция Свободных Штатов, или Западная Коалиция, очень многие народы выбрали путь самоизоляции. В Африканской зоне, в Азии, в Южной Америке люди жили так, как их предки и двести, и триста лет назад. Находясь в тени, отбрасываемой такими монстрами, как наша Федерация или грейтовская Коалиция, эти страны пребывали в относительном благоденствии – до тех пор, пока не началась прямая конфронтация между Востоком и Западом.
И когда грейты на Земле капитулировали, их союзники и сателлиты оказались в незавидном положении, и многим пришлось расплачиваться за предоставленные под военные базы территории, как монголам, или за участие в военных действиях, как афганцам, или за помощь ресурсами, как саудитам-бедуинам. Фримены, основавшие «Свободную Шотландию», тоже попали под репрессии – их обвинили в пособничестве Великой Коалиции и сепаратизме. И вот теперь они вновь собираются отделиться. Такая тяга к свободе (да и к свободе ли?) – это уже патология. Но все же будем надеяться, что у Мак-Дауна все получится…
Выкроив момент, я разыскал Лускуса и поинтересовался у него – а что стэлмены? Он не стал отпираться, но огорошил меня:
– Да брось ты, Клим! Какая от них беда? Чудики чудиками. Сидят под своей пленкой, в носу ковыряются. Забудь.
– Но это же стэлмены! Они же… – я едва не задохнулся от возмущения. – Они же помогали… А мятеж на Аппо? А пиратская эскадра Никки Картера? А резня на станции «Новая-9»?
Лускус покачал головой и хлопнул меня по плечу:
– Иных уж нет, а те далече. Забудь. Я тебя уверяю – стэлмены, что попали сюда, – не «системники» и никакой угрозы не представляют. Работать они, правда, не будут, ну да и хрен с ними. Все, я пошел, дел по горло…
Ближе к вечеру (черт возьми, как же не хватает часов!) на Перевале появились первые загонщики. Они весело орали что-то, но из-за расстояния слов было не разобрать. А потом следом за ними хлынул сплошной поток прыгунов, сотни, тысячи зверей, тесно сбившихся в единую бурую массу.
Акка первой оценила опасность и быстро начала выстраивать живую цепь из людей, чтобы прыгуны не разбежались по плоскогорью. Но дело едва не закончилось трагедией, и только зажженные факелы и адский шум, поднятый ребятней, грохотавшей листами обшивки, заставили прыгунов свернуть налево, к загонам, где их уже ждали «камикадзе» Рахматулло.
Стояла густая темень, когда последних прыгунов завели за изгородь. Факелы рвали мрак на куски, возбужденные люди весело переговаривались и покрикивали на прижимающих уши животных.
Чернышов, участвовавший в охоте, воткнул в землю факел и, усевшись на срубленный ствол каменной сосны, принялся переобуваться, с удивлением рассматривая стертые чуть не в кровь ноги. Я остановился рядом.
– Что, лейтенант, тяжело?
– Да не, сержант, нормально, – вопреки обыкновению, Никита пребывал в хорошем расположении духа. – Только рожденный летать никак вот ходить не научится. Да, я забыл сказать: мы там, за Перевалом, на равнине, видели червяков этих… хрустальных. Штук десять, может, больше. Стоят вертикально, расширились, переливаются, дрожат, хрюкают. На живые бочонки с мягкими стенками похожи. Размеры – метра два в высоту, метр в диаметре. Ты Желтовскому передай, он интересовался. Пусть завтра сходит – поглядит.
В стороне Рахматулло, де-факто оказавшийся главным прыгуноводом, собрал возле себя кучу подростков:
– Ну что, бачата. Завтра утром пойдете вокруг леса. Там много травы растет. Будете рвать разную, большими пучками. Траву не смешивать. Прыгунов кормить станем. А сейчас – спать!
– Не проще выгнать несколько прыгунов на поляну и посмотреть, что они будут есть? – спросил я.
– Э-э-э! – хитро улыбнулся Рахматулло, блеснув в темноте зубами. – Зачем ходить, зачем водить? Пусть дети носят траву, мы будем кормить. Все делом заняты!
– Ну-ну… – Я пожелал хитроумному афганцу спокойной ночи и, еле передвигая ноги от усталости, отправился в штаб.
Неожиданно поднялся ветер, дувший с севера. Не очень сильный, он все же вызывал легкий озноб и приносил с собой странные запахи незнакомых цветов, что росли внизу на бескрайних равнинах под Обрывом. Еще ветер пах морем – водорослями, солью, йодом. «Наверное, будет дождь, – подумал я, шагая в темноте по берегу реки, – Первый наш дождь на Медее…»
По дороге мне встретилось человек десять экипажников, как и я, жаждущих отдохнуть после тяжелого дня. Они устало переговаривались, кто-то засмеялся. Потом женщина, судя по голосу, Софья, пышная блондинка, служившая младшим оператором ЦЭУ, пожаловалась:
– Я совершенно не умею работать с детьми. Они все время убегают куда-то! А сегодня, представляете, поймали в речке рыбу, сварили и съели! Я им говорю: вы же отравитесь! А они смеются…
– Нет в реке рыбы, – убежденно произнес мужской голос. – Мы с Петром Янычем всю ее исходили, вдоль и поперек. Если бы хоть башклейка какая, хоть синьтяпка занюханная тут водилась – Яныч ее поймал бы. Нет в реке рыбы…
– Вас, Соня, наверное, разыграли, – мягко сказала какая-то женщина, и я узнал голос Акки. – Вы уж потерпите. Скоро, уже совсем скоро прибудут наши, и вы сможете отдохнуть…
Я хотел подойти к Акке, поговорить, да просто – увидеть ее глаза, но меня опередил старый грек Киприади, который завел с ней длинный и нудный разговор о порядке получения компенсаций и прочей жлобской ерунде.
– Эх, сейчас бы включить морф – и проспать минуток триста! – с хрустом потягиваясь, сказал кто-то из экипажников. Ему тут же ответили, что и без стимуляторов готовы спать сутки напролет, дай только возможность…
Но поспать нам так и не пришлось. Едва только я вместе с остальными добрался до нашей палаточной «комендатуры», как из темноты со стороны Перевала послышались отчаянные крики, полные ужаса. Судя по звукам, несколько человек, в основном женщины, бежали по склону вниз, чем-то очень сильно напуганные.
Из-за леса выкатился серебряный диск Аконита, и в его призрачном свете я увидел людей из кришнаитского ашрама, облаченных в развевающиеся розовые сари.
– Чего тут? – зевая, спросил выбравшийся из-под навеса Гришка Панкратов. Привлеченные криками, из палаток и хижин вылезали экипажники «Руси» и члены Сокола. Я пожал плечами.
Кришнаиты подбежали к нам и повалились на землю, рыдая и раздирая на себе одежду. Великан Минхас Багика Синх, рывком воздев на ноги худого мужчину с исцарапанным ногтями лицом, тряхнул его и задал несколько вопросов на хинди.
Кришнаит сквозь слезы залопотал что-то в ответ. Синх перевел:
– Они решили провести ночь за Перевалом – воздать молитвы и хвалы Кришне вдали от людей. Потом они разделились на пары и разошлись… хм… ну, понятно. И на них кто-то напал. Светящиеся демоны… ничего не понимаю. Он говорит, что демоны в виде светящихся одеял окутывали людей и утаскивали прочь. Всего утащили таким образом пятерых, остальные убежали…
– Зажечь факелы! – резко скомандовала Акка. – Чернышов, поднимай всех – идем на поиски.
Несмотря на усталость и боль в ноге, я пошел вместе с остальными. По дороге к Перевалу высказывались различные предположения по поводу того, с кем или с чем столкнулись сладострастные кришнаиты. Версий родилось множество, но общее мнение было единым: по следам прыгунов идут те самые не обнаруженные ранее хищники.
– Как бы мы сами им на зуб не попали, – мрачно заметил Прохор Лапин, сжимая в волосатой руке устрашающего вида зазубренную железку.
– Не разбредаться, держаться на виду друг у друга! – крикнула Акка, когда мы поднялись на Перевал. – Минхас, спроси, где они видели… демонов?
Кришнаит, на заплетающихся ногах шедший в самой гуще экипажников, понял все без перевода и показал рукой на заросший высоким бурьяном холмик.
Мы поднялись туда, но обнаружили лишь смятую траву. Прыгуньи равнины расстилались перед нами, и призрачный свет Аконита заливал их, высеребрив каждую травинку, каждый куст.
В оглушительной тишине попискивали ночные пичуги да изредка шуршал под слабыми порывами ветра бурьян.
– Душно как-то, – нарушила общее молчание Софья. – И тревожно…
– Это что там, туман? – глазастый Кислицын указал на странную серую пелену, наплывающую с юга.
– Быстро больно для тумана-то, – проворчал Прохор Лапин.
Свет Аконита неожиданно померк – серебряный спутник Медеи скрыла плотная завеса облаков. Ветер сразу усилился, и я почувствовал, как на меня упали первые капли дождя.
Люди переговаривались, переминаясь с ноги на ногу. Идти в сгустившуюся темень под дождем, без должного ориентира, большинству казалось бессмысленной тратой времени, но все ждали, что скажет Акка.
– Тихо! – Она подняла вверх факел, сделала несколько шагов вперед, вглядываясь во мрак. – Там что-то движется…
– И хрюкает, – прогудел Никита Чернышов.
Все подняли оружие, хотя даже мне, человеку далекому от охоты и дикой природы вообще, было ясно, что заточенные кое-как куски металла вряд ли остановят сколько-нибудь серьезного хищника.
– А туман-то приближается! – прозвучал в темноте чей-то голос. И почти сразу отбежавший вперед метров на пятнадцать Гришка Панкратов заорал истошным голосом:
– Это черви! Черви хрустальные! Много!
И, словно крик этот послужил сигналом – ударил дождь. На нас обрушился сплошной поток воды, косые струи заштриховали ночь, превратив ее в пульсирующую мглу. Мы сгрудились на вершине холма, испуганно озираясь. Факелы шипели и тухли.
– Уходим! – скомандовала Акка. – Всем держаться вместе. И быстро, быстро!
Мы уже почти вернулись на Перевал, под ногами заскрипел щебень, и тут из-за дождевой завесы совсем рядом возникли черви – один, второй, пятый, десятый…
Они двигались вертикально, развернувшись в широкие раструбы, волнистые края которых беспрестанно шевелились. По прозрачным телам червей пробегали волны сиреневого света – так светятся в электрическом поле инертные газы. Помню, я еще подумал, что это невозможно, электричества-то на планете нет…
Черви приостановились, растягивая свои пульсирующие воронки. Несколько факелов еще чадили, и в их дергающемся, неверном свете я увидел, как такая воронка вдруг буквально прыгнула вперед и наделась на молодого парня из Корпуса спасения, командира одного из добров.
Миг – и отчаянно отбивающийся человек оказался внутри прозрачного мешка! Червь тут же сжался, превратившись в дергающийся кокон, и весь озарился фиолетовыми вспышками.
С десяток человек, среди которых я разглядел Лускуса и Прохора Лапина, с криками бросились к живому мешку и принялись раздирать его, пытаясь освободить пленника. Но не тут-то было! Странная слизистая плоть червя легко пропускала самодельные тесаки и пики, но на ней не оставалось ни разрывов, ни дыр. С таким же успехом можно было резать ножом кисель.
Страшно закричав, Лапин отшвырнул свой импровизированный топор и голыми руками вцепился в плотно сжавшуюся горловину червя, пытаясь растянуть ее. Остальные поспешили ему на помощь, и через несколько секунд им удалось просунуть руки внутрь кокона.
Многоголосый крик ударил мне по ушам. Люди разбегались в разные стороны, вопя от боли и пытаясь счистить с пальцев налипшую слизь. Червь издал утробный звук и вновь сомкнул края горловины, опять превратившись в живой мешок. Человек внутри уже перестал двигаться, и его тело в серебристом комбинезоне стало сминаться, таять, как будто оно было восковым.
Потрясенные, мы с ужасом наблюдали за этой картиной. Остальные черви, замершие в десятке метров от нас, тихонько похрюкивали, вспыхивая сиреневым. Они явно ждали результатов трапезы своего сородича…
– Бежим! – заорала Акка. – Минхас! Панкратов! Помогите Климу! Лускус! Чернышов! Поднимайте добры! Огня, больше огня!
Кокон, внутри которого еще минуту назад был живой человек, помутнел и вспыхнул красным. Это, видимо, и послужило сигналом. Черви ринулись на нас всем скопом, широко разевая воронки беззубых ртов.
И мы побежали. Великан-индус и Гришка Панкратов подхватили меня под руки и, не оглядываясь, помчали сквозь дождь и ночь. Вокруг слышался топот и тяжелое дыхание. Никто не кричал, никто не пытался остановиться и дать отпор – настолько кошмарным оказалось то, с чем мы столкнулись.
Есть такое понятие – тихая паника. Это когда люди уже очень сильно испугались, но в глубине души еще верят, что смогут все исправить, остановить беду. Вот именно такая тихая паника овладела всеми нами, пока мы неслись во мраке с Перевала.
Нас спасли быстрые ноги. Хрустальный червь не умеет передвигаться с такой скоростью, как человек. Идущего шагом он еще может догнать, но бегущего, да еще и напуганного хомо сапиенса этот живой полупрозрачный мешок настичь не в силах.
Выиграв изрядную фору, мы добрались до палаточного городка возле штаба и принялись спешно организовывать оборону. Поднятые по тревоге добровцы и присоединившиеся к ним колонисты собирались на берегу реки. Они ворчали, ежась под секущими струями, позевывая и переговариваясь. Никто из них не мог понять, что случилось, а дождь и темень мешали им разглядеть спускающихся с Перевала червей.
Но вот Аконит нашел среди туч небольшую дыру с рваными краями и осветил склон. Люди испуганно замолчали. Не менее сотни слабо светящихся сиреневым светом тварей спускались с Перевала, и вскоре стало слышно их угрожающее похрюкивание.
Появился Лускус в сопровождении Михи и еще десятка желторобников. Они несли охапки факелов, раздавая их добровцам. Я увидел в толпе Рахматулло, Желтовского, Зигфрида Шерхеля и даже старика Константина Киприади с сыновьями.
Акка поднялась на большой камень.
– Всем держаться вместе, плечом к плечу. Эти твари… – последовал энергичный жест рукой, – …очень опасны. Одного человека мы уже потеряли. Не давайте им приблизиться, окружайте и жгите огнем. Если не получится – старайтесь отогнать назад, за Перевал. Запомните: рубить и колоть их бесполезно.
– А если камнями? – крикнул Прохор Лапин. Ему уже перевязали обожженные руки, и бывший беловодец рвался в бой.
– Пробовать будем все. Но пока наше главное оружие – огонь! – ответила Акка.
– Нету такого зверя, чтобы огня не боялся! – громко подтвердил Лапин. – Эх, огнемет бы нам…
– Мы нашли несколько компенсаторных канистр с растворителем. Замки сбили, – из-за спины Акки прогудел Чернышов. – Можно попробовать…
– Тащите! – Акка спрыгнула с камня и взяла у Лускуса факел. – Ну, как говорится, с Богом… Пошли!
Наверное, со стороны мы напоминали каких-то оживших персонажей из древней истории Земли. Тысячная толпа, потрясая факелами, медленно разгонялась, переходя на бег. Все орали, всяк – свое. Кто ругался, кто призывал на помощь богов, кто просто вопил от страха. Я, зажатый между громадным Минхасом и Цендоржем, который разыскал меня и тут же принялся помогать, словно он был моим родственником, мчался вместе со всеми, кричал вместе со всеми, и мой факел разгонял тьму так же, как и другие…
Черви уже спустились с Перевала и теперь двигались в сторону наших поселений. Страшно было представить, что случилось бы, доберись они до поселков вокруг модуля, где под навесами в хижинах лежали тысячи раненых, где спали сейчас детишки и их матери.
Думаю, эти полупрозрачные твари обладают каким-то разумом. Ибо едва только мы оказались рядом с ними, как черви принялись довольно шустро улепетывать прочь.
– Окружай! – воодушевленно взревел Лускус, размахивая почти потухшим факелом. – С боков, с боков заходи!
На склоне мы взяли червей в кольцо. Поняв, что выхода нет, они громко захрюкали и угрожающе растопырили воронки, густо окрасившись фиолетовым. В первый же жадно распахнутый рот полетело сразу несколько факелов. Червь немедленно закрыл воронку, сжался, завалился на бок – и потух! Его свечение как будто выключили, как выключают иллюминацию на новогодней елке.
– Не лю-ю-юбишь, с-сука!! – радостно захохотал Прохор Лапин и бросил свой факел в горловину ближайшему червю. Вслед за ним остальные обрушили на хрюкающих тварей настоящий огненный вал, и спустя буквально несколько минут все было кончено.
– Камнями, камнями их привалите! А потом облить все растворителем – и сжечь, – распорядилась Акка. – Лускус, Чернышов! Поставить усиленные двойные дозоры на Перевале, по периметру жилых секторов и вокруг леса. Смена – каждый час. Дежурить всем! Смотреть в оба. Если эти… черви проберутся туда, где живут колонисты…
Она не закончила, но все и так понимали, что будет.
Аконит опять затянуло тучами. Дождь чуть поутих, на северо-востоке небо посерело – близился рассвет.
Накормленные факелами черви дергались на земле, извивались, некоторые даже пытались подняться и раскрыть свои смертоносные воронки. Завалив омерзительных существ валунами и набросав сверху сучьев и веток, мы щедро полили все вокруг остро пахнущим растворителем из принесенных канистр и под дружное «Аминь!» с нескольких сторон запалили получившийся червемогильник.
Сине-красное пламя с ревом взметнулось в темное небо, пожирая останки червей, но некоторое время сквозь треск огня я явственно слышал зловещее хрюкание…

6 октября 2204 года

Дождь льет не переставая. Земля раскисла, повсюду виднеются лужи. Заметно похолодало. В хижинах, а то и просто под навесами люди жгут костры, и множество дымов поднимается над равниной.
После ночного вторжения хрустальных червей Сокол приостановил разделку модуля, и все добры брошены на возведение баррикад и защитных стен на Перевале. Тысячи насквозь промокших людей денно и нощно таскают камни, бревна, мешки, корзины и носилки с щебенкой.
Толя Кислицын разыскал меня среди строителей баррикады, замахал рукой:
– Клим! Пойдем. Там… Проблема там. Чернышов приказал тебе заняться…
Проблема оказалась трупом. Голым трупом человека, убитого совсем недавно. Его нашли случайно. Дети, за которыми так и не уследила блондинистая Соня, копались в грудах обломков по ту сторону модуля и нашли присыпанное мусором и землей тело.
Это оказался взрослый мужчина лет сорока пяти, здоровый и загорелый, точно он провел месяц на курорте. На бородатом лице его застыло выражение безграничного удивления, в широко раскрытых глазах стояла дождевая вода.
Я отложил костыль, прикрикнул на толпившихся поодаль ребятишек и их любопытных мамаш, побросавших стряпню – в стороне располагались общественные столовые, – и присел на корточки, разглядывая труп.
Волосатый живот убитого пересекал наискось кровавивший, широкий, «щедрый», как говаривал командир нашей десантно-штурмовой машины Валентин Сайко, порез, заканчивающийся в районе печени большой рваной раной.
Мокрый Кислицын, вытирая грязной пятерней дождевые капли с лица, вздохнул:
– Кто ж его так? И за что?
Сомнений относительно того – кто, у меня в общем-то не было. До лагеря желторобников-«неприсоединенцев» отсюда шаг шагнуть, а то, что труп раздели, лишний раз доказывало, что этого бедолагу убили уголовники. Что касалось второго Толиного вопроса, тут версий могло быть множество, от вполне банальных – за еду, за проигрыш в карты, просто в драке – до сложных и запутанных. Не исключено, что покойный мог иметь кровников, оказавшихся на Медее вместе с ним, или был в лагере осведомителем администрации, и с ним свели счеты, как только этой самой администрации не стало. Гадать можно было бесконечно – и с неизменным нулевым результатом.
Я выпрямился и повертел головой – дождь, мокрые камни, мокрые кусты, мокрый Кислицын. Мокрое тело и мокрое дело, в котором нет нужды разбираться…
Хруст камешков под подошвами застал меня врасплох. Обернувшись, я с удивлением (ведь, кроме Толи, вокруг никого не было!) обнаружил рядом Миху.
– Хайствуй, начальник! – он зыркнул глазами на труп, перекрестился и сморщил лицо. – Типяга стэлменский жмур. «Комету» лукаешь? Ихняя райтовка. «Системники» его мочили, начальник.
Сказав это, Миха сплюнул едва ли не на голову покойника и ушел легкой походкой всезнающего человека. Я посмотрел ему вслед и вспомнил слова Лускуса о том, что «системных» стэлменов на Медее нет и что вообще можно не беспокоиться по этому поводу.
«Что-то хитришь ты, брат Циклоп», – подумал я и решил все же вытрясти из одноглазого командира добров все, что он знает о стэлменах.
Отправив Кислицына за похоронной командой, я поставил возле тела караул из пацанов постарше, настрого велев отгонять малышню и вообще всех любопытных, а сам отправился к Перевалу…
Возведение баррикад шло полным ходом. Семисотметровое пространство между скалами, естественные врата, соединяющие обширную Прыгунью долину и наше каменистое плоскогорье, было заполнено людьми. Начав с двух сторон, строители громоздили валуны, выкладывали стены из плохо обработанных бревен и засыпали пространство между ними щебнем. Постепенно проход сужался, но все еще оставался достаточно широким.
Если смотреть с Перевала, равнина выглядела пустынной – ни прыгунов, ни каких иных зверей. Лишь кружили в сером небе уже хорошо знакомые нам длинношеие черные чайки, да отдельные черви появлялись вдали, но не приближались к нашей линии обороны.
Дождь все не прекращался. Люди устали, но сильнее усталости их изматывал страх. Лускус во время перерыва на обед подсел ко мне и, вылавливая деревянной ложкой из самодельной жестяной миски волокна прыгуньего мяса, сказал:
– Не ладно все. Народ стонет. Зачем, грят, мы сюда прилетели? Тут, грят, чудовища живут, а людям места нет. И еще: бросили нас, грят. Никто помогать не прилетит.
– Эти разговоры надо как-то кончать! – Я огляделся. Вокруг на камнях и бревнах сидели строители баррикады, кухарки разливали похлебку, костры под навесами чадили, всюду грязь, щепа, мусор. Сказать откровенно, наша «великая стройка» выглядела настолько безрадостно, что хотелось материться.
– Э, браток, – Лускус доел и перевернул миску. – Разговоры кончать – это полицию нужно заводить тайную, сыск устраивать, агентов внедрять, тюрьму строить. Или ты предлагаешь сразу в расход?
– Да ничего я не предлагаю! Но если черви пойдут на приступ, мы должны их встретить все вместе. Едины мы должны быть, понимаешь? Друг о друге думать, а не о том, что тут места людям нет. Это же теперь наша планета!
Дернув изуродованной щекой, Лускус встал, сунул ложку в нагрудный карман.
– Как знать, браток, как знать… Не спешит что-то помощь. Ладно, хватит, языком стену не построишь…
И он зашагал вдоль баррикады, размахивая рукой с зажатой в ней тарелкой и зычно крича:
– Кончай обед! За работу, братва, за работу!

7 октября 2204 года

Баррикада почти построена. Боевые группы, вооруженные каменными топорами, заточенными ножками от стульев, арматурой и дубинками, дежурили теперь на Перевале, готовые отбить новую атаку червей. Впрочем, удивительные свойства этих полупрозрачных тварей сращивать свою кисельную плоть вокруг любого рубящего орудия не оставляли нашим боевикам шансов на победу. Вся надежда была на стены и завалы, через которые, как мы надеялись, перебраться хрустальные черви не сумеют.
Единственным действенным способом борьбы с ними, как показали события той памятной ночи, оставался огонь, но ни огнеметов, ни даже горючих жидкостей в нужном количестве у колонии не имелось. Чтобы разжечь под проливным дождем факелы и костры, нужны были время и сноровка, и Прохор Лапин взялся за организацию, как он выразился, «огневого вала». Под устроенные у Перевала навесы добровцы стаскивали ветки и сучья, а сам бывший охотник поддерживал несколько укрытых от дождя костерков. Под рукой у сибиряка всегда имелись две оставшиеся канистры с растворителем – к ним приставили специальных дежурных, готовых быстро доставить огнеопасную жидкость в любую точку баррикады.
Возможно, будь у нас топоры, мечи, сабли или иное профессиональное рубящее и режущее оружие, червям бы не поздоровилось, но, увы, перед лицом опасности мы оказались практически безоружными.
И тогда на Соколе Зигфрид Шерхель заявил, что колонии необходимо вооружаться.
– Медь, господа! Мы с Петром Яновичем еще на прошлой неделе обнаружили в предгорьях на юге самородную медь, и запасы ее колоссальны, а качество изумительно. Нужно устроить несколько плавилен, и тогда, я вам гарантирую, мы сумеем в достаточно короткие сроки вооружить наши боевые группы вполне приличным оружием.
– Медь – слишком мягкий металл, – возразили ему.
– Олово, цинк и прочие необходимые компоненты для создания твердых сплавов на основе меди я позаимствую из приборов и кабелей, снятых с модуля, – тут же ответил Шерхель и, не давая никому опомниться, зачастил, мешая русские слова с немецкими и прихлопывая ладонью о ладонь: – Мне нужны арбайтеры, три-четыре сотни крепких мужчин с ясной головой, я? Мне нужна отдельная бригада лесорубов, мне нужно питание, и, наконец, мне нужно временя – три-четыре дня…
Акка встала и обвела собравшихся тяжелым взглядом:
– Возражения будут?
Кто-то в задних рядах пробурчал, что, мол, это реконструкторская блажь, исторические ролевые игры и вообще несерьезно, но и только.
– Значит, быть посему! – подвела итог Акка. – Герр Шерхель, вы назначаетесь руководителем промышленного сектора колонии. Через четыре дня вы должны представить образцы ваших изделий. Люди и ресурсы – все, что нужно, – в вашем распоряжении.
– Данке! – церемонно поклонился улыбающийся Шерхель и быстрым шагом вышел из штабной палатки.
И завертелось! Энергичный немец точно обрел смысл жизни. Глядя на него, казалось, что все прожитые до этого годы он занимался чем-то не тем и вот только здесь, на Медее, наконец-то нашел свое место, получил карт-бланш, дабы реализовать себя на все сто.
Он изменился даже внешне – выпрямился, расправил плечи, его глаза заблестели, голос обрел пугающую властность, а движения и жесты – четкость и основательность.
Рабочих для себя Шерхель отобрал быстро, использовав весьма оригинальный способ: просто подошел к отдыхающим добровцам и прокричал несколько фраз на немецком. Вскоре его уже окружала толпа в несколько сотен человек. Когда я поинтересовался, что же он им такого сказал, Зигфрид ухмыльнулся в ответ:
– Я крикнул: «Кто говорит по-немецки – подойдите ко мне, вас ждет интересная работа!» Видите ли, герр Елисеев, металлы – это всего лишь мое хобби, и я не владею современной международной терминологией. Естественно, общаться с арбайтерами мне придется не на и-линге, а на языке Гете и Гейне. Так что все просто.
Место, где будут построены литейни, Шерхель определил, руководствуясь чистым прагматизмом – чтобы топливо, то бишь лес, сырье, то бишь горы, и вода, то бишь река, находились неподалеку. Таким образом, он обосновался в нескольких километрах от прыгуньих загонов, по ту сторону реки.
Мне было очень любопытно, как Зигфрид собирается плавить медь в условиях полнейшего отсутствия механизации. Сам я с трудом представлял себе весь процесс, но даже из школьного курса истории помнил, что наши далекие предки строили печи, в которых, собственно, и доводили медную руду до жидкого состояния посредством высоких температур.
Сообразительный немец поступил проще. В процессе разделки модуля добровцы отделили около сотни дюз тормозных двигателей. Напоминавшие ступы двухметрового диаметра и трехметровой высоты, эти дюзы за ненадобностью мокли под казавшимся нам уже вечным дождем. Некоторые, правда, пытались использовать их в качестве жилища, ставя на попа, но согласитесь, даже спать в таком тесном колпаке не очень удобно, не говоря уж обо всем прочем.
Шерхель, похоже, все рассчитал заранее. Несколько десятков его арбайтеров с молодецкими криками и прибаутками споро перекатали двенадцать дюз к месту будущей литейни, где уже были готовы вырытые в земле узкие ямы.
Одновременно шла массовая заготовка дров, изрядно проредившая опушку леса. Наконец, почти две сотни человек, волею «безумного Зига», как, посмеиваясь, называли Шерхеля, превратившись в рудокопов, нарыли и натаскали самородную медь, нагромоздив возле каждой печи по небольшой пирамиде.
Рыжий немец был недоволен всем. Дюзы, превратившиеся в плавильные котлы, стояли, по его мнению, криво, ямы под ними, где должны были гореть дрова, оказались вырыты недостаточно глубоко, руды арбайтеры принесли мало, и вообще если так работать, то у него ничего не получится.
– Как бы не перенервничал наш Зиги, – усмехался Лускус, глядя на стремительно возводимые литейни. – Он не ниппонец, конечно, но если все это кончится пшиком, боюсь, руки на себя наложит.
– Глина, мне нужна глина! – кричал тем временем Шерхель, бегая по берегу реки. И глина, конечно же, нашлась. Правда, не такая, как надо, и не в том количестве, но ее вполне хватило, чтобы замазать отверстия, через которые в дюзы подавалось топливо.
Вечером третьего с начала работ дня Зигфрид пригласил весь Сокол на первую, пробную плавку, благо дождь стих, из проливного превратившись в моросящий.
Под котлом-дюзой, уже загруженной кусками породы, горели дрова. Огонь был жаркий, и капли дождя, не успевая долететь до котла, испарялись, отчего вокруг стояла сизая дымка.
Голые по пояс арбайтеры, блестя мокрыми плечами, то и дело подбрасывали поленья, а сам Шерхель стоял наверху, у закрытого куском обшивки широкого конца дюзы, и время от времени покрикивал:
– Больше жара! Больше!
Жар и так был невыносимый, все вокруг колыхалось и плыло, а Шерхель казался сквозь эту завесу дрожащего воздуха неким миражом, существом из виртуального мира, богом огня с увенчанной рыжими кудрями головой.
– Зигфрид! – крикнула ему Франческа Кьянци, миловидная брюнеточка – рядовой из отдела автоматизации. – Вы же сгорите! Спускайтесь к нам!
– Найн, фрейлейн Франческа! – прокричал Шерхель, заглядывая в котел. – Сейчас все случится. Давайте желоб!
Последние слова он адресовал своим подчиненным, которые уже волокли выгнутый из листа все той же обшивки длинный желоб. Один конец они поместили в самом пламени, под дном дюзы, другой повис над заранее сделанной из глины плоской односторонней формой. Под желоб подвели стойки.
– Вы бы отошли, господа, – низким басом обратился к нам один из арбайтеров, явно земляк Прохора Лапина. – Ну как сорвется чего или пойдет не туда…
Мы послушались и встали в стороне.
– Айн! – начал наверху отсчет Шерхель. – Цвай! Драй!
– Давай! – рявкнул полуголый сибиряк, и двое литейщиков длинными кусками арматуры быстро раздолбили снизу глиняную пробку.
Я ожидал, что по желобу хлынет искрящийся огненный поток, но вместо этого по нему медленно, словно нехотя, в форму потекла струйка расплавленного металла.
– Э-э-э… И это вот медь? – спросил кто-то.
– Бронза, господа! Бронза! Здесь десять процентов олова. – Торжествующий Шерхель – подбородок вперед, рот до ушей – встал возле формы, внимательно следя за процессом. – Сейчас, господа, сейчас…
Струйка иссякла. Форма наполнилась более чем наполовину.
– Вассер! Скорее! – закричал немец, размахивая рукой. Двое рабочих принялись поливать форму водой. Пар ударил во все стороны, скрывая от наших глаз происходящее. – Если сплав не охладить быстро, – донесся из мутного облака возбужденный голос Зигфрида, – то возможна ликвация, то есть расслоение сплава обратно на медь и олово. Нужен фосфор и цинк, чтобы этого не произошло, но у меня пока их… Да лейте же, камраден! Лейте!
Шипение вскоре стихло, пар рассеялся. Мы увидели Шерхеля, гордо вздымающего серый предмет, весьма отдаленно напоминающий топор. Кто-то фыркнул, Лускус пробормотал что-то язвительное.
– Вот, господа! После обработки это будет самый настоящий келт! – торжественно произнес Зигфрид.
– Господин Зигфрид, а не могли бы вы… – смущаясь, тоненьким голоском спросила Франческа Кьянци, – не могли бы вы сделать нам ложечки? И вилочки. А то кушать… неудобно.
Все рассмеялись. Шерхель тоже улыбнулся, но ответил со всей почтительностью:
– Увы, милая фрейлейн. Пища содержит кислоты, которые при взаимодействии с медью могут создавать ядовитые вещества, поэтому для столовых приборов этот металл непригоден.
– Вы молодец, герр Шерхель, – очень серьезно сказала Акка. Она взяла из рук немца отливку, осмотрела и кивнула. – Хорошо. Нам нужны топоры. И пилы. И лопаты. Чем больше – тем лучше. Сколько сможет выдавать ваш… э-э-э… завод при полной загрузке?
– Фрау Анна, в данный момент я не могу в точности ответить на ваш вопрос, – солидно ответил Шерхель, – но, думаю, к утру у вас будет вся информация.
И при взгляде на него мне впервые подумалось, что, похоже, наше пусть и трагическое, но все же приключение оборачивается чем-то гораздо большим…

8 октября 2204 года

Дождь, дав нам передышку, обрушился на колонию с новой силой. Желтовский высказал предположение, что произошла смена циклонов и что, возможно, их движение имеет сезонный характер.
В импровизированной литейной, наскоро защищенной от дождя полотнищами теплоизолянта, Зигфрид Шерхель производил плавку за плавкой, пытаясь подобрать оптимальную формулу для медных сплавов. Куски самородной меди загружали, как я уже писал, в установленные вертикально дюзы тормозных двигателей, предварительно замазав глиной отверстия, через которые прежде подавалось топливо, и разводили под ними огромные костры. Но жара от дров не хватало, сырость мешала кострам разгораться. Нужен был поддув, меха или иное приспособление, чтобы увеличить приток воздуха и повысить температуру под плавильнями. Кроме того, нужен был уголь или много сухой смолистой древесины.
– Если бы это помогло, я бы сам прыгнул в костер! – в отчаянии повторял Шерхель, потрясая обожженными руками. – Древним египтянам было проще – у них дожди случались три раза в год. А тут – кругом вода, сырость…
Мы – Желтовский, Шерхель, Чернышов и я – сидели под навесом вокруг плоского камня, служившего столом, и пытались найти выход из тупика. Оружие и орудия требовались колонии позарез, от этого зависело наше выживание. Смешно – люди из двадцать третьего века, умеющие летать меж звезд, не могут придумать, как расплавить медь в полевых условиях!
Говорят, что цивилизации развиваются циклично, как качели, – прогресс-регресс, прогресс-регресс. В ходе регресса человечество опять возвращается к примитивным технологиям, начиная сначала, с каменных топоров и медных наконечников для копий. Так вот, каменные топоры мы освоили – и только. Если медь нам не покорится, никакого прогресса не будет – хрустальные черви попросту сожрут нас. Мы вымрем. Как Стеллеровы коровы, как странствующие голуби. Как мамонты. Разница будет лишь в одном – и несчастных коров, и глупых голубей, и мохнатых слонов истребили вооруженные человеки разумные, а нас съедят безмозглые твари, у которых нет даже лап и хвостов и которые представляют собой один большой желудок…
За невеселыми мыслями я отвлекся от спора между Никитой и Шерхелем по поводу водяного колеса. Немец предлагал бросить все силы на строительство плотины на Безымянке и устройства водяного привода для поддува, а Чернышов доказывал, что это невозможно – нет ни людей, ни времени, ни необходимых инструментов.
– Аркаим! – вдруг воскликнул молчавший Желтовский. Он вскочил, привычным жестом взлохматил свою седую гриву и снова повторил: – Аркаим! Нужно рыть колодец!
– Петр Янович, с вами все в порядке? – встревоженно поинтересовался Чернышов.
– Оставьте, Никита! – отмахнулся от лейтенанта Желтовский и повернулся к Шерхелю: – Герр Зигфрид, почему, если заткнуть трубу, огонь в печи погаснет?
– Э? – Шерхель развел руками. – При чем тут печь?
– Тяги не станет! – быстро проговорил я. – То есть прекратится приток воздуха…
– Именно – тяги! – Желтовский обрадованно засмеялся. – Нам нужна тяга! Как получить ее, не имея высокой трубы над огнем? А очень просто. Ваши арийские предки, господа яфетиты, решили эту проблему, что называется, «на раз». В древнем городе Аркаиме, это на Южном Урале, были обнаружены колодцы, много колодцев. Возле каждой кузницы – по колодцу. И из колодца к горну вел воздуховод… Ну, Шерхель!
– Разница давлений и температур… – пробормотал немец. Наверное, он был плохим теоретиком и придумщиком, но надо признать, соображал он быстро.
Повторяя себе под нос: «Колодец, колодец…» – Шерхель рассеянно глянул на нас и быстрым шагом поспешил к своим рабочим-арбайтерам. Вскоре от плавилен раздались его резкие команды на немецком, а спустя минуту два десятка человек с самодельными лопатами и ломами уже вовсю долбили каменистую землю.
– Теперь, думаю, все получится, – удовлетворенно потер руки Желтовский. – Господа, не пора ли нам на Перевал? Госпожа комендант просила меня проинспектировать нашу фортификацию, наш лимес.
– Наш – что? – не понял я.
– Лимес. Так называлась укрепленная граница Римской империи, – ответил Желтовский.
– Мне пора заступать на дежурство. – Чернышов поднялся. – Клим, проводи профессора. Увидишь там Панкратова или Кислицына – пусть зайдут вечером в штаб.
– Лады! – Я пожал Никите руку, сунул под мышку костыль, и мы отправились в путь.
Дождь припустил с новой силой. Слава богу, что температура воздуха держалась где-то на уровне двадцати пяти градусов по Цельсию, иначе мы все неминуемо заболели бы.
Укрепления на Перевале выглядели весьма внушительно. Трех-четырехметровая стена из камней и бревен должна была стать серьезным препятствием на пути хрустальных червей, если они вновь нападут на колонию.
Акка, руководящая строительством, завидев нас, легко сбежала с груды камней. Люди вокруг с интересом оглядывались – что за новости мы принесли.
Желтовский с кряхтением расправил плечи, как на воинском смотре, и кратко доложил о делах у Шерхеля.
– Добро! – Акка коротко кивнула, с капюшона брызнули капли дождя. – Петр Янович, как считаете – стоит ждать появления червей в ближайшее время?
Желтовский развел руками:
– Увы, я ведь не биолог. Впрочем, – хотя я могу и ошибаться! – мне кажется, что их активность должна быть связана исключительно с пищевым фактором. Если у этих существ в настоящий момент есть достаточно пищи, они не двинутся с места. В противном случае весьма возможна экспансия.
– Клим, а ты как думаешь? – Акка повернулась ко мне.
– Разведка нужна, – ответил я. – Группы три-четыре, в разные стороны. Черви бегущего человека догнать не могут. Стало быть, нужно отправить самых быстрых…
Она усмехнулась – устало, но где-то и покровительственно, мол, всегда ты меня недооценивал:
– Уже. Двенадцать человек во главе с Панкратовым ушли по трем направлениям. Час назад примерно. Ждем.
– Ждем, – согласился я.
Мы поднялись на баррикаду. Из-за дождя видимость существенно снизилась. Я еще различал отдельные кусты и холмы шагах в трехстах от нашего, как назвал его Желтовский, лимеса, а дальше все тонуло в серой дождевой пелене. Неумолчный ровный шелест мириадов падающих капель стоял над равниной, и мне почудилось, что сквозь него я слышу тихий и печальный женский голос, что-то нашептывающий мне.
«Музыкальная композиция «Голос Медеи»», – усмехнулся я и хотел уже спуститься вниз, чтобы по просьбе Чернышова разыскать Толю Кислицына, как вдруг из дождевой мглы вынырнули три человеческие фигуры.
Они мчались по равнине, постоянно оглядываясь. Из-под ног бегущих летели брызги и ошметки грязи, время от времени кто-нибудь из них поскальзывался и падал, и тогда остальные останавливались и помогали ему встать. И все это – с постоянной оглядкой, быстро и суетливо. Чувствовалось, что наши разведчики напуганы, а стало быть, пришло время пугаться и нам.
Их заметили многие. Работа сама собой приостановилась. Все сгрудились на баррикаде, с тревогой ожидая вестей. Когда разведчики приблизились шагов на пятьдесят, я узнал в одном из заляпанных грязью людей Гришку Панкратова. Он отчаянно размахивал руками и что-то кричал, но шелест дождя заглушал слова.
– Идут! Они идут! Много… – долетело наконец до нас. Акка нахмурилась.
Спустя несколько секунд белый как мел Гришка вместе со своими товарищами уже стоял наверху. У него тряслись губы, руки дрожали.
– Они идут… Остальных… в общем…
– Панкратов! – рявкнула Акка. – Вы же воевали! Возьмите себя в руки. Докладывайте по существу.
– Я… мне… эти твари…
От пощечины Гришкина голова дернулась, дождевые капли веером разлетелись во все стороны. Выпучив глаза, Панкратов перестал дергаться и замер, точно кролик перед удавом.
– Еще? – потирая руку, холодно поинтересовалась Акка.
– Н-нет, – Гришка глубоко вздохнул и заговорил связно: – Они… Черви обнаружены примерно в километре от нас. Идут сюда. Мы попали в окружение. Все остальные погибли… сразу. Это все.
– Много их? – прогудел Прохор Лапин, внимательно прислушивающийся к разговору.
Гришка посмотрел на него, потом обвел взглядом баррикаду, мокрых напряженных людей, Акку и выдохнул:
– Волна…
Он оказался прав, этот неунывающий балагур и остроумец Панкратов. Черви в самом деле шли волной, накатывая на наши укрепления живым девятым валом, несущим смерть.
Мы увидели их не сразу. Вначале в сыром сумраке, что сгущался над равниной, замелькали темные пятна. Потом они слились в одну сплошную стену, и эта стена начала расти вширь, заполняя собой все пространство.
– Огня! – скомандовала Акка. – Разводите костры! Всем держаться вместе.
Приказ передали по цепочке, и вскоре из-под навесов стали подниматься вверх белесые дымки – это огневая бригада Лапина поджигала заготовленное топливо. Сам Прохор с канистрой растворителя в руках метался вдоль баррикады, зло покрикивая на мешкающих.
Я поискал глазами Лускуса. Его желтая куртка мелькала в самой гуще добровцев. Над толпой возвышался двухметровый Минхас Багика Синх. Он раздавал оружие – каменные топоры, самодельные копья, тесаки, дубины, которые защитники передавали из рук в руки. Поодаль несколько человек готовили камни. Мне сунули в руки заточенный металлический дрын, тяжелый и неудобный.
Черви вынырнули из дождевой пелены, и по баррикаде прокатился крик ужаса. Переливаясь, точно голографическое порождение виртуальной реальности, твари в мгновение ока затопили собой все пространство перед укреплениями, жадно разевая сиренево-фиолетовые воронки зевов.
Команды не понадобилось – сверху в червей полетели камни, множество камней, и передние ряды оказались завалены ими. Переливающееся живое море отхлынуло, черви недовольно захрюкали, извиваясь, точно исполинские гусеницы.
Баррикада радостно загудела.
– Камней, еще камней! – требовали добровцы, стоящие наверху.
И тут произошло необъяснимое. Сотни заживо погребенных червей вдруг непостижимым, неестественным для любого земного существа образом начали появляться наверху каменных завалов, пропуская придавившие их булыжники прямо сквозь свои слизистые тела.
На возродившегося врага вновь обрушился град камней. Но мы слишком поздно поняли, какую совершили ошибку! Придавленные мокрыми валунами черви вновь и вновь появлялись на поверхности, и с каждым разом все выше и выше.
– Отставить! Стойте! – закричали сразу несколько голосов, но непоправимое уже свершилось. Мы сами облегчили червям задачу, создав им каменную ступеньку, местами достигавшую полутораметровой высоты.
Живое море заволновалось, над ним возникли сотни переливающихся фиолетовым воронок – и твари бросились на нас, мгновенно заполнив собой все свободное пространство. Вал слизистых тел поднялся вровень с баррикадой, а поверх него уже лезли все новые и новые черви, стремящиеся поскорее добраться до желанной плоти.
Защитники колонии не дрогнули. Взметнулось множество рук, и на червей посыпались удары топоров, дубин, тесаков. Все это сопровождали омерзительные чавкающие звуки; ошметки слизи летели в разные стороны.
И тут черви начали жрать. Не обращая внимания на сыпящиеся со всех сторон удары, они заглатывали людей, моментально смыкая зевы воронок. Под ногами отчаянно оборонявшихся добровцев бились в полупрозрачных коконах уже с десяток человеческих тел, и с каждой секундой их становилось все больше.
На помощь несчастным бросились бойцы второй линии. Ножами, палками, голыми руками они раздирали слизистые мешки, освобождая поглощенных червями людей. И тут выяснилось ужасное. Жидкость, вырабатываемая организмами этих тварей, мгновенно сжигала кожу, выедала глаза, и те, кого удалось вытащить из смертоносных коконов, умирали от болевого шока практически мгновенно.
Баррикада щедро окрасилась кровью. Лишенные кожи, похожие на ужасные красные манекены жертвы червей корчились на камнях – и умирали, умирали страшно и мучительно.
Один из таких несчастных, до половины вытащенный из распоротого червя, лишенный глаз и всей кожи, широко разевал безгубый рот и, плюясь кровью, страшно хрипел:
– У-эйте! У-эйте ме-еня-я-я!!
Минхас Багика Синх оборвал жуткие страдания этого человека, размозжив ему голову стальным крюком от кран-балки. Я видел это, поскольку был совсем рядом, вместе с остальными отбиваясь от ползущих через баррикаду тварей.
– Они прорываются! – заорал кто-то с дальнего конца баррикады.
– Огонь наверх! – прорычал Лускус, весь покрытый чужой кровью. Он возник на самом гребне, размахивая двумя факелами, и с перекошенным от ярости лицом принялся остервенело лупить по распахнутым переливчатым воронкам.
И вновь случилось странное – те черви, которых в безнадежных попытках спасти поглощенных людей растерзали защитники баррикады, как по команде начали сращивать свою слизистую плоть, и вскоре прямо в гуще схватки возникли десятки живых червей, вновь готовых убивать.
– Жги! Жги их!
В разинутые зевы тварей летели факелы, головни, а на южном краю баррикады вставало оранжевое зарево – Прохор Лапин велел ставить сплошной огневой заслон.
Я махал своей железякой, больше отпихивая, отбрасывая червей, чем нанося им ощутимый урон. В общем-то все остальные поступали так же, потому что черви или заращивали свои раны, или зажимали и вырывали из рук защитников Перевала дубины и топоры.
Мы уже не бились, а попросту сдерживали тварей, но они все напирали, и живая шевелящаяся стена выросла выше баррикады, нависая над нашими головами.
– Нужно больше дров! Больше! – раздался голос Акки, и я отметил про себя с радостью – жива, жива!
Силы наши были на исходе. Вокруг давно стояла кромешная тьма – наступила ночь, озаряемая лишь пламенем костров. Упершись в сплошную массу червей, встав плечом к плечу, подпирая спинами тех, кто стоял в первом ряду обороны, мы держали этот живой каток, эту орду безмозглых существ, способных не просто убить – поглотить, пожрать нас всех. Нас, людей, землян, хозяев Галактики, властелинов плазмы, покорителей пространства!
От страха и ощущения неминуемого конца многие принялись кричать. У некоторых нервы оказывались крепче разума, и люди сходили с ума, добровольно бросаясь в самую гущу тварей, прямо в фиолетовый зев ближайшего червя.
У меня натурально трещали кости от натуги. Сзади, с боков, даже, кажется, снизу меня подпирали тела защитников баррикады, которым тоже приходилось несладко. Упираясь голыми руками в скользкое тело червя, я то и дело менял руки, проваливающиеся в прозрачную плоть – и тогда червь, а вместе с ним и те, что сгрудились вокруг него, на несколько сантиметров продвигались вперед. Я понимал, что вечно так продолжаться не может, что в конечном итоге твари одолеют. Понимали это и остальные…
– Держитесь! Мы ведем огненный вал! Еще немного! – закричал кто-то сбоку. Я хотел послать его ко всем чертям, но воздуха в груди хватило только на жалкое шипение.
Живая стена, состоящая из колонистов, медленно проминалась под давлением червей. «Еще пара минут, – и мы все просто упадем, они сомнут и раздавят нас, – равнодушно подумал я. – Вот и все, человек разумный. Без оружия, без электричества, без своих мудреных машин, один на один с природой и порождениями ее ты, оказывается, стоишь немного. Немногого, а то и вовсе – ничего…»
В голове гудело. На какой-то момент стало очень обидно – погибнуть вот так, на чужой планете, пусть и выбранной добровольно. Перед глазами побежали строчки некролога: «Сегодня мы прощаемся с Климом Елисеевым. Он бессмысленно жил, бесславно умер, и тело его было съедено гигантскими сухопутными кишечнополостными на планете Медея».
– Дети! Там наши дети! Если они прорвутся… – голос Акки долетел до меня словно из другого мира.
Дети… Вдруг стало нестерпимо стыдно. Стыдно так, что защипало в носу. «Он бессмысленно жил…» Но жил же! А они, эти ребятишки, что волей своих родителей, а по большому счету – волею судьбы, оказались здесь? Они и пожить-то не успели. Вообще – никак. И что, их тоже сожрут эти хрустальные твари? И мы – я, все – ничего не сможем сделать? Ничего, чтобы защитить своих детей, детенышей, ради которых, собственно, и живем? Мы, люди, – и ничего?!
До ломоты в деснах сцепив зубы, я из последних сил уперся ногами в скользкие от дождя и крови камни. Слепая злоба обрушилась на меня, как лавина, и ненависть – к червям, к этой неправильной планете, к тем, кто загнал сюда тысячи людей, к несправедливости жизни, к себе самому, убогому – заклокотала во мне, точно кипящая вода в котле.
Я завыл. Завыл, как воет дикий зверь, загнанный охотниками в ловушку, попавший в западню, в капкан, из которого уже не выбраться. Пусть я умру здесь, на этих серых холодных камнях, но я буду бороться до последнего, и безносой старухе с косой моя жизнь обойдется дорого!
Думать об усталости, о том, как больно и тяжело сейчас моему бедному телу, о ноге, что едва зажила, о рвущихся мышцах и связках, о руках, что все глубже и глубже погружаются в рыхлое тело червя, словом, думать о себе я уже не мог. Мной владело только одно желание – выстоять, выдержать натиск этой безмозглой алчной протоплазмы, что пришла из неведомо какого мрака за нашими жизнями. Мы были с ней на равных – живое против живого, животные против животных.
Природа, конечно же, намного лучше подготовила червей для вот таких вот тотальных битв на уничтожение. Но у людей имелось тайное оружие, могучий козырь, который позволил нам выжить в дремучие времена каменных топоров и невыделанных шкур. И козырь этот именовался вовсе не разумом.
Ярость. Спящая в неведомых глубинах подсознания ярость, что в критические минуты делает немощного – силачом, труса – отважным храбрецом, а отчаявшегося неудачника – покорителем Вселенной. И ярость ударила в меня, как в колокол, ослепительной горячей вспышкой взорвалась в мозгу, выжигая ненужные мысли и сомнения. А потом в голове набатом зазвучали строчки поэта, жившего двести лет назад, в Великом веке, и умершего от ран, полученных на войне, что тоже зовется Великой:

Но мы уже не в силах ждать,
И нас ведет через траншеи
Окоченевшая вражда,
Штыком дырявящая шеи.
Бой был коротким. А пото
Глушили водку ледяную,
И выковыривал ножом
Из-под ногтей я кровь чужую… 

Вой отчаяния, что бился во мне, сменился рыком. Звериным рыком, на который человек, кажется, и не способен. И рычание это подхватили те, кто стоял вместе со мной на баррикаде, из последних сил удерживая натиск хрустальных червей.
Почти физически я ощутил в тот момент, как с нас слой за слоем облетает корка того, что зовется цивилизацией. Мудрость, знания, опыт поколений предков – все к черту! Мы в тот миг вновь стали зверями, самыми грозными и беспощадными зверями во Вселенной. Зверями, защищающими своих детенышей.
Ярость наша выплеснулась наружу, и переливчатые твари дрогнули. Не знаю, могли ли они почувствовать это, но мне показалось тогда, что черви испугались. Испугались – и ослабили натиск…
– Круши! Бей!! Вали!!! – Прямо по нам, по нашим головам и плечам с остервенелыми криками побежали люди, и тотчас же впереди затрещало, зашипело, запахло паленым.
И мы, почти уже опустившиеся на колени, почти смятые, начали подниматься. Рев стоял такой, что, казалось, камни вибрировали под ногами. Пламя ударило мне в глаза – совсем рядом полыхали наваленные прямо на баррикаду древесные стволы.
– Па-аберегись! Бойся!! Раз-два-три!!! – орал кто-то, а сзади множество рук передавали мокрые деревья, выкорчеванные с корнем, и их темные туши тут же летели в огонь.
И я вместе с теми, с кем еще минуту назад держал живой вал, с азартом, с хохотом и бранью поднимал тяжелые стволы, бросая их в огонь на счет «Три!».
В тот момент я не видел – просто не было времени обернуться, – что все пространство между Перевалом и лесом, вся эта каменистая двухкилометровая пустошь заполнена людьми. Не знаю как, но все, вся колония вдруг поняла, ощутила, что в этой битве никто не может оставаться в стороне, иначе – конец.
Мужчины, женщины, старики и старухи, дети вплоть до самых маленьких, они скопом бросались на каменные сосны и буквально валили их, выдирая узловатые корни из черной мокрой земли. Другие волокли к нам на баррикаду вывороченные деревья, волокли бегом, задыхаясь, падая, калечась. Все, все той страшной ночью делали одно – боролись за жизнь.
Сплошная огненная стена отгородила нас от червей, когда ночь была уже на исходе. Мы ушли с баррикады – теперь там бушевало пламя. Акка, возвышаясь на груде камней, распределяла подносимое топливо, следя, чтобы огонь не ослабевал.
Я уселся прямо в грязь, рядом со мной без сил попадали остальные защитники баррикады, те, кто сдерживал натиск червей все эти бесконечно долгие часы – или минуты?
Говорить никто не мог. У многих дрожали руки, а зубы выбивали барабанную дробь. Не от холода, просто так уходила в свои потаенные убежища наша ярость, ярость, что спасла нам жизни…
– Звезды! Смотрите – звезды! – закричала какая-то девчушка, перемазанная сажей и землей. И только тогда я вдруг заметил – дождь кончился. Свежий ветер холодил лицо, и хотелось дышать, дышать, пить этот воздух, потому что с каждым вдохом я ощущал – я жив! Жив!
Небо на северо-востоке посветлело, разметанные ветром обрывки облаков окрасились багряным, и вскоре Эос, наше солнце, наша Зоряная звезда, выглянула из-за дрожащего горизонта.
Я никогда не слышал, чтобы люди кричали так радостно и так искренне. Мы вопили, глядя в ослепительные глаза встающего светила, как вопили тысячи и тысячи лет назад на далекой Земле наши первобытные предки, радующиеся победе света над тьмой. Многие протягивали к Эос руки, кто-то поднимал повыше детей, кто-то плакал, кто-то смеялся – и всеобщее ликование бушевало над пустошью, как пламя, что помогло нам победить скользких тварей из мрака.
На скалы крайней горы забрались ребята из команды Прохора Лапина и вскоре сообщили, что черви расползлись по всей равнине, и, судя по всему, они уходят на юго-запад. Акка распорядилась притушить огонь на баррикаде, но заготовку дров продолжать до темноты.
Ветер, что дул с севера, с далекого моря, усилился. Был он теплым, и земля начала парить, отдавая полученную за дни дождей влагу.
Наши потери за эту безумную ночь оказались огромными – тысяча шестьсот семьдесят два изуродованных червями тела лежало на просыхающих камнях. Сколько сгорело, сколько пропало бесследно – это еще предстояло выяснить. Чернышов, мрачный более обыкновенного, занялся этим скорбным трудом.
Смотреть на лишенные кожи, скрюченные трупы я не мог – и ушел к Обрыву. Мне хотелось побыть одному, просто посидеть. Мыслей не было, после невероятного напряжения, после всего, что произошло ночью на баррикаде, я чувствовал себя пустым и звонким, как барабан.
Эос поднялась довольно высоко, но дымка испарений делала ее оранжевый лик несколько размытым. Небо пожелтело, воздух над Обрывом дрожал. Я развалился на просохших камнях, уступами уходящих вниз, в бездну, и принялся насвистывать мотивчик, который запомнил еще в юности. Услышал я эту детскую песенку, когда изучал темную зону И-нета, случайно наткнулся на древний сайт с песнями Великого века. Слова почти забылись, в памяти остался только мотив и один куплет, который я про себя и напевал по кругу:

Чунга-чанга, места лучше нет,
Чунга-чанга, мы не знаем бед.
Чунга-чанга, кто здесь прожил час,
Чунга-чанга, не покинет нас…

Неожиданно я увидел в стороне, метрах в десяти от себя, там, где кустарник подходил прямо к краю обрыва, высокую неподвижную фигуру. Не узнать этого человека я не мог – двухметровый уроженец индийского штата Харьяна Минхас Багика Синх был самым рослым среди колонистов.
Он не видел меня. Сложив руки на груди, индус молча смотрел на светило, потом заговорил. Голос его, звучный и глубокий, заставил меня замереть, прижавшись к камням:
– Теперь я все знаю, о Творец. Ты не такой, как рассказывал мне гуру. Ты жесток и властен. Ты испытываешь своих детей, и страдания наши доставляют тебе радость. Зачем? Для чего? Чего хорошего в чужой боли и смерти? Быть может, мы провинились перед тобой тем, что перестали верить? Или жертвы наши показались тебе скупыми?
Ты не дашь мне ответа на эти вопросы, я знаю. Ты промолчишь, потому что тебя нет. Да – нет! Ты – выдумка! Тебя придумали те, кто под именем твоим хотел спрятать свой страх, свою слабость. Истина же в том, что тебя нет. До конца я познал ее сегодня ночью. Я видел смерть и муку сотен и сотен. Я видел, как они, чтобы победить, обратились в животных, отринув разум и память. Ты не мог бы этого допустить, будь ты таким, как говорил о тебе гуру. Значит, тебя нет. Или ты – другой, но это одно и то же.
О, теперь я знаю правду! Я, все мы, все люди – мы живем в преисподней. Ты, Творец, которого нет, ибо не может быть такого бога, давным-давно заточил весь род людской в эти огненные области сущего. Здесь мы ежедневно, ежечасно встречаемся с мерзкими ракшасами и асурами. Здесь многие из нас сами становятся асурами и начинают пожирать себе подобных. Нам нет спасения – так ты замыслил, повелитель Зла. Но планы твои будут нарушены! Я, Минхас Багика, узрел путь, и я пойду по нему сам и поведу тех, кто захочет. Мы разорвем порочный круг, созданный тобой для услады твоих страстей и желаний. Мы станем другими. Не такими, как ты хочешь, но такими, как хотим мы! И в знак крепости слов моих я отрекаюсь от тебя. На, возьми все свое – и нет тебя боле!
С этими словами индус сорвал с руки стальной браслет и бросил его в Обрыв. Следом за браслетом полетели в пропасть кинжал, гребень, а потом и вся одежда Минхаса.
Голый, с растрепанными волосами, он поднял руки и нараспев произнес:
– Будь не таким, как человек, – и спасешься!
Сказав это, индус раскинул руки и шагнул в бездну…
У меня не осталось сил на эмоции. С трудом поднявшись, я побрел к палаточному городку с единственной мыслью – выспаться…

9 октября 2204 года

Сегодня мы хоронили погибших. Вещества, выделяемые хрустальными червями, видимо, препятствовали сворачиванию крови, и трупы продолжали кровоточить. Изуродованные тела завернули в саваны из теплоизоляционной ткани, но они быстро пропитались кровью, и мертве-цы лежали у края большой братской могилы, похожие на огромные коричнево-бурые куколки каких-то жутких насекомых.
Трагические события вчерашнего дня произвели тягостное впечатление на колонистов. Люди пребывали в подавленном настроении, многие плакали от страха и отчаяния. Нападение кошмарных созданий, во всем отличающихся от привычных нам существ, явно не прибавило колонистам уверенности в завтрашнем дне, а планете – нашей любви. Я говорю «нашей», потому что сам нахожусь точно в таком же состоянии, что и остальные, и даже ясное небо и приветливая Эос, вызолотившая своими лучами вершины далеких гор, не могут прогнать чувство тоскливой обреченности.
Поскольку опознать трупы было невозможно, жены, дети, родные и друзья тех, кто не вернулся после ночной бойни на Перевале, горевали над каждым погибшим.
Когда тела стали опускать в яму, какая-то женщина в черном платье и хиджабе с горестным воплем бросилась вниз, повалилась на ряды трупов, в исступлении раздирая на себе одежду. Чернышову и Грише Панкратову с большим трудом удалось вытащить несчастную. Печальные афганки увели ее, тихо утешая на своем языке, но женщина продолжала биться в руках соплеменниц, размазывая по лицу слезы и чужую кровь.
После похорон Акка собрала Сокол. На него пригласили только офицеров и младших командиров экипажа «Руси», представителей Корпуса спасения, лидеров и старейшин колонистов. Среди прочих я увидел Рахматулло, Константина Киприади, сирийца Мелеха Хаддама, бедуинского шейха Абд-аль-Рахима и седого как лунь монгольского старшину Балдана. И, конечно же, свои места на скамьях заняли Зигфрид Шерхель, Петр Янович Желтовский и Прохор Лапин. Самым последним явился Лускус, сопровождаемый неизменным Михой. По устоявшейся уже традиции одноглазый командир добровольческих бригад считался еще и посредником между администрацией колонии и заключенными, большая часть которых так и жила обособленно на северо-востоке плато, у Обрыва.
Лускус выглядел удрученным. Он уселся на свое привычное место справа от меня и уставился единственным глазом на поднявшуюся из-за свежеструганого стола Акку.
– Как там? – вполголоса спросил я, имея в виду обстановку в стане желторобников.
– Там, – с упором на этом слове ответил Лускус, – ночью двоих зарезали. Там кричат, что в гробу видали такую мазу и хотят вернуться. Там решили, что лучше уж в лагере, но на олд-мамми, чем в чистом поле на планете, где водятся гигантские самоходные желудки. И еще – там недовольны теми, кто помогает вам: добровцами, мной, Желтовским, Шерхелем и его работягами. В общем, дело дрянь…
Я ничего не успел сказать Лускусу – заговорила Акка. Короткие, рубленые фразы выдавали ее волнение и тревогу:
– Мы столкнулись с опасностью, которая угрожает существованию колонии. Неведение – худший противник. Мы не знаем о тварях за Перевалом практически ничего. Этой ночью нам удалось выстоять, но где гарантия, что завтра весь этот кошмар не повторится, причем в еще больших масштабах? Итак, на повестке три важных вопроса. Первое: нужны эффективные методы борьбы с червями. Пока мы можем лишь устраивать огненные валы – и все. Второе, тесно связанное с первым: чтобы победить врага, нужно его знать, нужно понять, что он такое. У нас нет ксенобиологов и экзотологов, значит, будем пытаться сами. И третье: необходимо как-то поднять моральный дух колонистов. Ситуация очень тяжелая. Все напуганы. У кого какие соображения? Но говорить только по существу.
Смахнув со лба челку, Акка села на свое место и обвела взглядом собравшихся.
– Позвольте? – Желтовский по-школьному поднял руку, получил утвердительный кивок Акки и встал: – Касательно второго вопроса. Всю ночь я провел без сна, размышляя над тем, что такое создания, с которыми нам довелось столкнуться, и пытаясь выявить закономерности в их поведении. И вы знаете, господа, кажется, я нашел такую закономерность!
– Петр Янович, к делу, к делу! – нетерпеливо перебил Желтовского Чернышов.
– Да-да, кончено, – профессор сбился на скороговорку. – Первый хрустальный червь, который был обнаружен, имел весьма и весьма бледный вид, причем в самом прямом смысле этого слова. Помните, это случилось, когда группа охотников под руководством уважаемого Прохора Егоровича… – последовал кивок в сторону Лапина, – привела из-за Перевала дегустационную партию прыгунов. Тот червь был молочного цвета, крайне худ, если можно так выразиться, и совершенно неактивен. Напомню, господа, что погода в ту пору стояла очень теплая и сухая. Когда же пошел дождь…
– Я понял! – взвился Толя Кислицын. – Дождь!
– Тихо! – Акка нахмурилась. – Дайте профессору закончить…
– Собственно, молодой человек прав, – улыбнулся Желтовский, – именно дождь, а точнее сырость, совпал с появлением червей. Рискну предположить, что жизненные циклы этих удивительных животных связаны с движением циклонов. Я, к сожалению, не помню, имеется ли на Медее сезонность климата, или дожди здесь идут круглый год, чередуясь с сухими периодами, как это происходит в субтропическом поясе Земли. Если мы находимся на территории, подверженной смене сезонов, то можно считать, что сезон дождей закончился и нас ожидает несколько недель, а может, и месяцев сухой и теплой погоды. Если же нет, то появление очередного циклона может произойти в любое время. Это один момент. Второй – основной кормовой базой червей, по всей видимости, являются прыгуны, хотя я с трудом представляю, может ли червь поглотить взрослого прыгуна. Как червь, существо в биологическом плане примитивное, беспозвоночное и явно лишен-ное органов слуха и зрения, находит свою жертву? Вариантов два – либо с помощью специальных обонятельных рецепторов, либо с помощью рецепторов тепловых. Прыгуны – теплокровные, и черви могут ощущать исходящее от них тепло. Таким образом…
– Таким образом, мы для них – те же прыгуны! – Прохор Лапин глухо выругался. – Да еще и костры… Короче, мимо эти твари проползти не могли.
– Именно, уважаемый, именно! – Желтовский взлохматил волосы. – Да… Так вот, господа: чтобы обезопасить наше поселение от новых атак, а таковые, безусловно, последуют, ибо, судя по характеру растительности, дожди в этой местности отнюдь не редкость, нам необходимо перекрыть доступ червей через Перевал. Перекрыть высокой, надежной, непреодолимой стеной. Учитывая тот факт, что эти существа, по всей видимости, обладают начатками коллективного разума и умеют одолевать небольшие препятствия навроде нашей нынешней баррикады, создавая живые заплоты, стена должна быть высотой в десять-двенадцать метров. Чтобы, как говорится, наверняка. Другого способа надежно защититься от угрозы я, увы, не вижу. У меня все, господа.
И, победно сверкая глазами, Желтовский сел на место.
– Стена… – недовольным голосом проворчал старый грек Киприади. – На Земле мы бы выстроили ее в два счета. А здесь мы сможем лишь наворотить груду камней и бревен.
– У реки есть глина, – деловито вступил в разговор Рахматулло, скаля из-под густых усов белоснежные зубы. – Можно делать кирпичи, обжигать и строить.
– Герр Зигфрид, а вы что скажете? – поинтересовалась Акка у Шерхеля, сидевшего с крайне задумчивым и озадаченным видом.
– Кирпичи… – невнятно произнес он. – Кирпичи…
И тут мысль, которую Шерхель, видимо, все пытался ухватить, наконец сдалась. Зигфрид просиял и громогласно заявил:
– Фрау Анна, господа! Мы построим стену и действительно сделаем ее из кирпичей. Но кирпичи эти будут не из глины – глины у реки мало, да и качество оставляет желать лучшего… Но у нас есть другое полезное ископаемое, запасы которого, как мне кажется, огромны. Мы будем отливать кирпичи из меди!
– Сумрачный арийский гений в действии, – сердито пробурчал себе под нос Лускус. – Стену-то мы построим, базару нет. С людьми что делать?
Между тем идея Шерхеля при всей своей оригинальности оказалась вполне исполнимой. Зигфрид, Чернышов, Желтовский и Акка быстро, что называется «на коленке», рассчитали нужное количество кирпичей и то, с какой скоростью может их отлить Шерхель. Оказалось, что за сутки непрерывной работы литейня способна выдать на-гора около пяти тысяч пустотелых медных кирпичей, точнее, блоков полуметровой длины. Высота каждого блока-кирпича составляла двадцать пять сантиметров, ширина – тридцать сантиметров. На возведение десятиметровой стены требовалось пятьдесят пять тысяч штук. Таким образом, нужное количество могло быть произведено за десять-одиннадцать дней.
– А крепить чем? – поинтересовался Прохор Лапин.
– Ну, можно опять же глиной… – неуверенно ответил Чернышов.
– Не надо никакой глины! – уверенно рубанул воздух ладонью Шерхель. – Применим простое инженерное решение – кирпичи будут скрепляться сами собой, за счет совпадающих выемок и стержней. Главное – выровнять основание стены, а для этого нам нужен уровень…
– Это можно сделать водой, – неожиданно подал голос длинноволосый сириец Мелех Хаддам. – Мои предки, когда строили храмы и крепости, выводили уровень по урезу воды, налитой в котлован. Вода же всегда ровная…
– Решено. – Акка повернулась к Шерхелю. – Герр Зигфрид, если есть просьбы и пожелания…
– Есть, фрау Анна, – немец бочком начал пробираться к столу, на ходу перечисляя, – нужно две-три сотни человек для бесперебойных поставок руды и дров. Думаю, можно приспособить для этих целей и прыгунов. И самое главное – я могу делать кирпичи из меди. Но я не умею строить. У меня нет опыта.
Акка вопросительно посмотрела на Чернышова:
– Лейтенант, вы как глава Комиссии по кадрам должны знать – у нас есть строители? Архитекторы, инженеры, рабочие?
Никита только развел руками:
– Весь технический персонал будущей колонии находился в первом малом модуле. Можно, конечно, провести опрос среди наших колонистов – у кого есть опыт строительных работ. Но это займет время…
– Мы с мужиками будем строить, – бухнул Прохор Лапин.
– Сумеете? – прищурился Чернышов.
– А куда деваться? Разберемся, – увесисто ответил сибиряк. – Людей только дайте кирпичи эти подтаскивать…
После короткого обсуждения деталей Шерхель, Лапин, Панкратов и назначенный куратором всего проекта Желтовский поторопились начать работу. Никто не знал, сколько сухих солнечных дней нам отпущено и когда ждать нового пришествия червей. Но в том, что это пришествие состоится, сомневаться не приходилось.
Осталось обсудить третий вопрос, и тут Акка обратилась к лидерам колонистов. Она старалась говорить мягко, проникновенно, но мне показалось, что получилось не очень-то хорошо:
– Уважаемые, ради благополучия ваших соплеменников постарайтесь успокоить их. Все будет хорошо. Помощь с Земли обязательно придет. Поверьте, правительство и командование Военно-Космическими силами не бросят нас на произвол судьбы. Земля поможет. Земля спасет. Я знаю – среди прилетевших с вами людей есть священники. Поговорите с ними, пусть проведут службы. Не только для верующих – для всех. Главное сегодня – придать людям силы и уверенность. Вера в Землю – вот то главное, что у нас есть и что поможет нам выстоять и дождаться помощи. Так давайте же укреплять эту нашу веру. Как военный комендант колонии хочу сказать, что со своей стороны мы сделаем все возможное и невозможное, чтобы максимально обезопасить всех колонистов…
Когда мы расходились, я услышал, как шейх Абд-аль-Рахим сказал скрипучим голосом кому-то из стариков бедуинов:
– Вера, Земля… Я лучше буду верить в стену из медных кирпичей и в милость Аллаха. Земля далеко, а Иблис близко. Завтра мы переселимся подальше от Перевала, за реку. Скажи людям – пусть не плачут и не стонут при военных. У нас своя жизнь, у них – своя…
Черви отошли от Перевала и скрылись среди необъятных травяных просторов. Над равниной кружили птицы, в зарослях бурьяна трещали насекомые. Но, несмотря на воцарившееся спокойствие, дозоры на Перевале усилили. Гриша Панкратов предложил совершить вылазку, дабы проверить, что творится на равнине, скрытой от наших глаз пологими холмами. После короткого совещания решено было отправиться завтра утром.
Между тем добровцы уже начали разбор баррикады, подготавливая площадку для строительства стены. Кислицын примчался в штаб, весь покрытый копотью и сажей. Он доложил, что первая, экспериментальная партия кирпичей уже готова.
– Классно получается! Чик-чик, они вставляются друг в друга, как детский конструктор! Теперь только медь таскай да дрова подбрасывай!
Люди трудились не покладая рук. Число добровольцев резко возросло. Наверное, многие просто искали спасения от своих страхов и горестей в работе, благо ее хватало. На всякий случай позади разбираемой баррикады возвели завалы из бревен, возле которых постоянно горели костры. Если бы теория Желтовского об активности червей только в дождливую погоду оказалась ложной и твари вдруг напали на колонию, на их пути должна была встать стена огня.
Прыгуны оказались вполне пригодными для вьючной и тягловой работы. Из жердей и кабелей им мастерили волокуши, и длинноухие звери, смешно фыркая, тащили к литейням угловатые глыбы самородной меди.
Всюду сновали люди. Черные дымы поднимались в бирюзовое небо Медеи, крики погонщиков и грохот загружаемой в котлы-дюзы руды заглушали все остальные звуки. Глядя на эту картину, я ощутил неожиданную гордость за всех нас, за весь род людской. Заброшенные на неведомую твердь, оставшиеся наги и босы, один на один со стихиями, мы все же остались людьми и сумели найти выход. Нет, не прав был несчастный великан-индус, что призывал отречься от нашего пути, от всего человеческого. Мы – люди, и мы победим разумом, а не силой!
Когда на лагерь опустилась ночь, большинство добровцев остановили работу. Лишь в литейнях и на Перевале на вахту заступили свежие смены. Баррикада была почти разобрана, и звонкое многоголосое тюканье ломов и скрежет лопат извещали всех, что начато выравнивание площадки под стену.
Я наскоро поужинал в столовой возле штаба и отправился спать – завтра вместе с Панкратовым, Цендоржем и Михой мне предстояло короткое путешествие в глубь равнины за Перевалом.
У края леса, возле нашего палаточного городка, я услышал за спиной легкие и быстрые шаги.
– Кто тут?
Из мрака выступила гибкая женская фигура. Густые волосы рассыпаны по плечам, на миловидном лице мерцают огромные глаза. Я узнал дочь Константина Киприади, которую до этого видел несколько раз с отцом и братьями, всякий раз поражаясь ее удивительной, если можно так сказать, исторической, античной красоте. Я улыбнулся:
– Привет! Юной девушке не пристало ходить одной так поздно. Ты что, заблудилась?
Она молчала, глядя на меня со странной полуулыбкой. Ветер зашелестел листьями, крикнула где-то в глубине леса ночная птица. От реки тянуло прохладой.
– Тебя звать-то как? – у меня уже стали возникать сомнения в том, понимает ли эта черноволосая гречанка и-линг, и я повторил свой вопрос на русском и английском.
Девушка склонила голову на плечо и ответила тонким певучим голоском:
– Медея.
– Ну да, эта планета – Медея, – согласился я. – Это ее имя. А твое? Как тебя зовут?
– Медея, – повторила она и вдруг тихо засмеялась – точно зазвенел ручей.
Я стоял, несколько обескураженный. Честно говоря, я не знал, как себя вести с этой девушкой. Внешне она была совсем ребенком – лет пятнадцать, не больше, но в движениях, в жестах, в этой загадочной неподвижности иной раз проскальзывал взвешенный опыт взрослой женщины.
– Пойдем, отведу тебя к отцу, – я протянул ей руку.
– Если бы я хотела к отцу, я пошла бы к нему, а не за тобой, Клим, – на чистейшем русском сказала она и снова засмеялась. Мое имя девушка произнесла нараспев, и у нее получилось «Кли-им». Я почувствовал, что краснею. Не хватало мне еще романа с несовершеннолетней колонисткой из патриархальной семьи греческих ортодоксов!
Девушка между тем снова заговорила. Она медленно двинулась вдоль леса, как бы приглашая меня идти с ней рядом. Ощущая себя полным болваном, я тем не менее подчинился.
– Сегодня странная ночь. Я чувствую. Я всегда чувствовала, что однажды в моей жизни случится что-то особенное, необычное. Моя мама назвала меня Медеей в честь древней волшебницы. Отец был против, он хотел, чтобы меня звали, как его мать, Аспасией. Но мама настояла. Потом она умерла. Я росла в доме отца, вокруг всегда было полным-полно родни, всех этих теток, дядек, двоюродных братьев и сестер. Там мне все время казалось, что я не могу дышать…
Она замолчала. Чтобы поддержать разговор, я спросил:
– Откуда ты знаешь русский язык?
– Мама до свадьбы жила в России. У отца дома тоже многие умели по-русски, так было принято. Семейное дело, торговля, а на Черном море все бизнесмены между собой говорят на русском – так проще.
– Ты сказала… – я неожиданно закашлялся, – ты сказала, что искала меня. Зачем?
Девушка искоса взглянула на меня.
– Сегодня странная ночь, а завтра будет странный день. Он изменит многое в нашей жизни. С тех пор как я оказалась здесь, на планете, которую зовут так же, как и меня, у меня постоянно возникают предчувствия. Поначалу мне было трудно их понять, но после того, как я увидела во сне, как на нас напали ужасные чудовища, а потом это случилось на самом деле, я стала другой…
«О господи, она еще и не в себе, – с тоской подумал я. – Надо срочно вести ее к отцу. Время идет, завтра рано вставать…»
– Ты извини меня… Медея, – я старался говорить как можно мягче, чтобы не дай бог не обидеть ее. – Но уже поздно. Твой отец наверняка волнуется, ищет, куда ты пропала…
Кивнув несколько раз, отчего пышные волосы разлетелись темным облаком, девушка остановилась.
– Ты ничего не понял, Кли-им. Но у нас есть время. Много времени. Завтра будет радость и удача. Но забудь женщину с холодными глазами. Тебе с ней не по пути…
Я вздохнул. Бред. Все – бред. Жалко, такая симпатичная, а дурочка. Могла бы стать хорошей женой какому-нибудь достойному парню, вон хотя бы Гришке Панкратову.
Время шло. Пора. Я протянул руку, намереваясь отвести беглянку домой, но она вдруг шагнула в заросли, и ветви сомкнулись за ее спиной.
– Стой, ты куда!
– Ты слишком взволнован. Я уйду. Тут пять минут ходьбы берегом до наших хижин. Не провожай и не беспокойся.
Теперь она говорила совершенно нормально, без пугающей распевности в голосе, и я немного успокоился.
– Нет, давай я все же провожу тебя. Мало ли что.
– Дурачок. Ты же ничего не понял, Кли-им… – донеслось до меня, и тут же зашелестели ветви – она ушла. Я вломился в кустарник, ободрал руки и лицо, запнулся, ушиб едва зажившее колено, а в ушах ручейком звенел смех девушки…
В конце концов, выбравшись к реке, я уселся на теплый галечник. В черном небе горели чужие звезды, между холмов, в ложбинах, желтели пятна далеких костров.
«Завтра будет радость и удача. Но забудь женщину с холодными глазами. Тебе с ней не по пути…» – вертелось у меня в голове. Я знал только одну женщину, с которой мне было не по пути. Но ее глаза не всегда были холодными. По крайней мере когда-то я видел в этих глазах и тепло, и свет…

10 октября 2204 года

Утро выдалось теплым и таким ясным, как будто за ночь некий чародей раскрасил все вокруг специальными волшебными красками. Панкратов уже ждал меня в штабе вместе с Цендоржем. Они приготовили ранец с сухпайками, флягу воды и несколько кусков копченой прыгунятины.
– А где этот… Миха, что ли? – спросил Гришка, выбирая из груды самодельных ножей тесак побольше.
Я пожал плечами. Лускус вчера сказал, что шнырь пойдет с нами, но как и когда – этого мы оговорить не успели. В общем-то Миха нужен был нам постольку-поскольку. В случае встречи с червями ожидать помощи делом или советом от этого вертлявого мужичонки не приходилось. По моему разумению, одноглазый отправлял Миху с нами в качестве соглядатая, чтобы получить информацию об обстановке на равнине за Перевалом со слов очевидца. Если это правда, тогда получалось, что Лускус не доверял нам. Но меня все эти подковерные интриги заботили мало. Власть коменданта в колонии была незыблемой, и никаких претендентов на нее не наблюдалось.
На Перевале хозяйничал Прохор Лапин. За ночь Шерхель изготовил несколько сотен кирпичей, и из них уже выложили часть основания стены. Смотрелось это все чудно и дико: первобытное небо, серые скалы, расставленные повсюду плафоны с водой, по которым вымеряли уровень, и груды тусклых медных блоков, громоздящиеся поодаль. Почему-то мне вспомнились Фермопилы, триста спартанцев, каменные стены, что возводили бриттские короли в темные века для защиты от кельтов и саксов…
Дозорные, что сидели на утесах над Перевалом, сообщили нам, что ни ночью, ни утром червей они не видели. Зато с первыми лучами Эос на горизонте появились небольшие стада прыгунов.
– Похоже, Яныч прав, – сказал Гришка, поправляя ранец с припасами. – Не любят эти твари сухую погоду. Или, как вампиры, боятся солнечного света…
Переступив зримую черту, отделявшую худо-бедно обжитой нами мир от непознанных просторов Медеи, мы двинулись в глубь равнины, стараясь держать путь от холма к холму, чтобы иметь обзор и не оказаться застигнутыми врасплох.
Топот сзади послышался, когда мы отшагали примерно с километр.
– Стопари, начальник! – фальцетом кричал Миха, размахивая руками. – Припозднился я, сорряй. Сунулся в ваш кампус, а мне сезают – свалили вояджеры. Еле догнал.
– Можешь назад бежать, – сухо сказал я шнырю, когда тот поравнялся с нами. – Мне твои сорряи без надобности.
– Все, все, начальник! Виноват. – Миха прижал руку с короткими пальцами к курячей груди.
Цендорж, всю дорогу молчавший, неожиданно схватил его за шиворот, подтащил к себе и, страшно выпучив глаза, прошипел сквозь зубы:
– Ты, совсем баран, да? Гулять вышел, да? Вперед иди, далеко смотри. Еще плохо сделаешь – придушу.
Миха, шумно втягивая воздух раскрытым ртом, хотел было что-то ответить, но, взглянув на наши с Панкратовым серьезные лица, потупился. Шмыгнув носом, он молча занял место впереди нашего маленького отряда, и мы продолжили путь.
С Перевала хорошо просматривался довольно большой, метров в сто пятьдесят высотой, холм, отстоявший от наших скал километров на пять. Холм этот господствовал над равниной, и именно его я выбрал первой целью экспедиции. С плоской вершины, увенчанной щетиной кустарника, можно было осмотреться и выбрать направление, чтобы двигаться дальше.
– Печет-то как. – Гришка откупорил флягу, глотнул. – Эх, сейчас бы походный костюм с кондишеном…
Над нашими головами, высоко-высоко в бирюзовом небе кружила одинокая птица. Попискивали в высокой траве неведомые местные зверушки, то и дело из-под ног вспархивали мелкие птахи. Зной растекался над равниной, и дрожащий воздух скрадывал пространство, точно кисейный занавес.
«Идиллия, просто идиллия, – думал я. – Точно и не было никаких хрустальных червей, точно и не было бойни на Перевале».
Похоже, точно такие же мысли царили и в головах моих спутников. Цендорж тихонько напевал по-монгольски, и в раскосых глазах его стояла тоска по родным степям. Миха, сшибавший железным прутом сиреневые метелки с высокой травы, вел себя так беспечно, словно мы шагали по подмосковному лугу. Панкратов, в начале пути беспрерывно озиравшийся, успокоился, сунул руки в карманы и время от времени насвистывал разные модные мотивчики. В общем, получалась не разведка, а какой-то пикник, экскурсия школьников на природу.
Когда мы поднялись на холм, я объявил привал. Расстелив пластиковое полотнище, мы вывалили на него наши припасы. Миха и Цендорж принялись вскрывать пайки и резать мясо, Гришка отлучился в кусты, а я отошел на несколько шагов, осматривая окрестности.
С севера и востока равнину окаймляли скалы, а в южном и западном направлении она тянулась без конца и края, постепенно понижаясь. Там уже не было холмов; ровная, как стол, плосковина уходила к далекому горизонту. На юго-западе, на самой границе видимости я разглядел темную полоску. Что это было – далекие горы или лес, – никто не знал.
Довольно многочисленное стадо прыгунов мирно паслось в паре километров от нас. Судя по всему, им не угрожала никакая опасность. Стало быть, первым результатом нашего похода стала твердая уверенность, что в радиусе как минимум десяти километров на равнине червей нет и внезапного нападения ожидать не стоит.
«Надо бы в будущем построить на этом холме укрепленный пост, а то и поселение и прыгуньи фермы», – пронеслось у меня в голове. И тут же возникла другая мысль: «Эге, а ведь я уже прикидываю, как нам жить и выживать самим, без помощи сверху…»
– Еда готова, сэр! – доложил Цендорж.
– Ага, начальник! Вара варой, а обед по расписанию, – поддакнул Миха.
Я вернулся к нашему походному столу, уселся на смятую траву и вместе с остальными воздал, как писали в старинных книгах, дань желудку.
– А скажи-ка, друг Цендорж, как тебя занесло на Медею? – с набитым ртом поинтересовался Панкратов.
Монгол отложил надкусанную галету, посмотрел вдаль и ответил:
– До войны я баранов пас. В моем роду все мужчины баранов пасли. За баранов платили хорошо – живое мясо, богатые люди любят такое. Когда ваши поссорились с Коалицией, у нас в Монголии курултай собрали. Долго думали, как быть. Одни говорили: «Надо тихо сидеть, баранов пасти, лошадей. Монголам в чужой войне проку нет». Другие говорили: «Мы всегда с Россией были. Нельзя Россию бросать – она обидится». Третьи говорили: «От России пользы нам нет. Наших коней, коров, баранов в Америке покупают. Если мы вступим в Коалицию, у нас базы построят. Монголия между Россией и Китаем лежит. Они испугаются, когда тут войска Коалиции появятся. И войны не будет».
Третьи победили. Монголия стала страной Коалиции. Нас всех сразу призвали на войну. Я воевать не умею, дома только старый лучемет был, волков стрелять. Но меня тоже взяли на войну. Возле озера Хубсугул есть поселок Хатгал. Там базу стратолетов сделали. Ночью черные треугольники взлетали из-под земли, утром прилетали обратно. Вокруг стены, силовые линии, называются «периметр», народу много, гравилеты по степи ходят, диверсантов ищут.
Мне форму дали, новый лучемет дали, хороший. Большой начальник из Коалиции сказал: «Цендорж, ты теперь солдат свободного мира. Бери своих пастухов, бери баранов и гони к Хубсугулу. Будешь пасти их и мясо отдавать нашим пилотам, чтобы они хорошо кушали и хорошо воевали».
Монгол судьбу не выбирает, монгол судьбе подчиняется. Три месяца весь мой род жил у синего озера Хубсугул. Три месяца черные треугольники взлетали из-под земли. Три месяца я кормил их пилотов.
Потом с неба упали ракеты и земля затряслась, а следом пришли русские десантники. Они подбили гравилеты, сломали стены, отключили периметр, многих пришлых людей убили, еще больше взяли в плен. Я был в форме Коалиции, с лучеметом – и меня тоже взяли. Капитан с усами сказал: «Дурак, кому ты служишь!» Я сказал ему, что не стрелял в его десантников. Но меня и всех моих родственников все равно посадили в транспортный стратолет и увезли далеко-далеко. Там, в лагере на берегу соленого моря, мы жили почти год. Ели, спали – больше ничего не делали. А потом нам сказали: «Все, кто хочет искупить вину и вернуться домой, должны полететь на планету Медея». И мы полетели. Вот так я оказался здесь.
– То есть вам обещали возвращение на Землю? – уточнил я. – И в договоре есть такой пункт?
– Договор? Какой договор? – впервые за все время на бесстрастном лице Цендоржа мелькнула тень удивления. – Нам начальник сказал – надо лететь, потом все вернетесь…
– Вот не люблю я этого паскудства! – взорвался Гришка Панкратов. – Не первый раз уже слышу: наобещали тут всем с три короба. Это все эти, из новых европейских союзничков… Как жареным запахло, они к нам переметнулись, а теперь наравне со всеми заправляют. Твари! Цендорж, ты хоть понимаешь, что вас надули? Вас, Рахматулло, арабов этих, сопляков из Корпуса… Те вообще за романтикой сюда летели, мол, разведаем, освоим, отстроим – и дальше по Вселенной, неся свет и цивилизацию. Тьфу, дурни… Я специально спрашивал – ни одного стерила среди них нету. Стало быть, там, на Земле, в руководстве Департамента Колонизации, с самого начала знали, что они тут останутся. Жить, детей рожать.
– Стерилов среди колонистов практически нет, – подтвердил я. – Только в экипаже «Руси» и, наверное, среди заключенных. Миха, много у вас стерилов?
Миха неохотно оторвался от еды, вытер жирные пальцы о траву:
– А я знаю, начальник? Мужики талкали, что нас зацепили до кучи, потому как нехватка была. Хайкам лимонарий на этой планете нужон был. А пипловсов не хватало. Тут и нас хватанули. Я-то по третьей ходке отвисал, в Греции, зона у Домокоса. Три года еще слипать оставалось. Так нас вымели под зиро, прямо с флэтов. Мы – начальник, куда? А там доги из Внутренней Службы, сезают: щетап свой фак мауф, и вся недолга.
Я только тут, на планете, пролукал – согнали со всей Европы, и варовых, и блатных, и кто по хозчасти подсел. Даже стэлменов притащили! Мы с корешами перетерли эту мазу и насаенсали вот чего: сюда только тех, кто не нужен, брали. Тех, кого не жалко… Хайки верняк секли, что тут палево. Мне стэлмен один, из олдовых, слился, что банку нашу, «Русь» эту, к списанию готовили. Эндовый рейс у нее был на Медею. Такие дела, начальник…
И Миха вернулся к еде.
Некоторое время все молчали. Споров по поводу странного состава, отправленного на Медею в качестве колонистов, и на Соколе, и в приватных разговорах велось предостаточно. До чего только не договаривались, каких только идей не выдвигали – от халатности до заговора, от случайности до происков агентов Коалиции.
Поэтому строить очередные гипотезы и предположения всем нам казалось бессмысленно. Все случилось именно так, как случилось, и сейчас для нас куда важнее было то, что будет, а не то, что было…
– А я строителем работал, – неожиданно проговорил Панкратов. – Инженером-оператором строительно-монтажной установки. Про жилые комплексы-«тысячники» на Ангаре слыхали? Ну, «Светлый-12», «Таежный-2», «Таежный-3»?
Я сказал, что слышал. Эти возводимые методом секторного монтажа структурированные городки-спутники, предназначенные не столько для жизни, сколько для сна и отдыха работающей молодежи, в свое время породили много дискуссий в прессе. «Строить общежития для молодежи – это шаг назад!» – предостерегали одни. «Светлые, устремленные ввысь, в будущее жилые комплексы буквально фонтанируют энтузиазмом и юношеским задором!» – восторгались другие.
«Тысячники» и впрямь поражали. Жилые кварталы с просторными, удобными квартирами, спортивные залы, бассейны, увеселительные заведения, театры и залы «объемки», висячие сады, информационные модули для тех, кто работал на «удаленке», отлично налаженный быт и инфраструктура – все это разительно отличалось от старых мегаполисов, с их вечной экономией всего и вся.
Но была и оборотная сторона медали. Далеко не всякий мог комфортно чувствовать себя в таком хай-тек городе, где человек воленс-ноленс обезличивался, превращался если не в винтик, то по крайней мере в обитателя какого-то удивительного суперсовременного аквариума.
Истина, как ей и было положено, находилась где-то посредине. Устремленные ввысь на тысячу метров, снабженные всем необходимым для плодотворной работы и хорошего отдыха новые города как нельзя лучше подходили военным, терраформировщикам, метеотейкерам, транспортникам, инженерам и техникам многочисленных автоматизированных комплексов – словом, всем тем, кто большую часть своей жизни отдавал работе, кто жил работой и кого до срока мало интересовало обустройство собственного родового гнезда.
– Чего ж ты в ВКС подался? Вас же, строителей, не брали… – поинтересовался я.
– А надоело! – откликнулся Гришка. Он отложил миску, лег на спину и продолжил: – Конечно, СМУха моя – это да, мощная штуковина! Двенадцать «ног», гравитационные грузоподъемные стрелы, блоки монтажных манипуляторов. Реку надо перешагнуть – запросто. Участок леса перенести – как нечего делать. Сидишь в операторской и чувствуешь себя властелином мира!
Но это поначалу. А как третий «тысячник» строить начал – тоска взяла. Одно и то же, одно и то же. Программу задал, с подвозом сырья все связи проинтегрировал, расчетные параметры для монтажеров ввел, корректировку провел – и сиди, ворон считай да с метеотейкерами контачь, чтобы погода бяку какую не подбросила. Рутина!
Тут война. Ты правильно сказал – нас, строителей, не брали. Но я сам заявление отправил в Генеральный штаб. Уж очень мне хотелось дела, настоящего, чтобы не зря все. Они там тянуть не стали, у меня подготовка-то – ого! Так я на флот и попал. На «Посейдоне» ходил, был такой спейс-хантер, потом на «Лире», это БКЭР, большой корабль электронной разведки. До капитана дослужился, заведовал информационно-коммуникативной сетью корабля. Когда нас у Аякса подбили, в плен попал… Ну, дальше военная рутина – лагерь на Клио, обмен после гермесских соглашений, потом проверки, понижение в звании, потом – «Русь»…
Панкратов умолк, по-прежнему глядя в высокое небо Медеи. У меня вертелся на языке вопрос: а не стерил ли Гришка? – но, во-первых, спрашивать про такое было не принято, а во-вторых, я и без вопросов яснее ясного понимал, что да, стерил. Те, кто может оставить после себя не только мертвую материю, пусть и организованную в виде городов, кораблей, произведений искусства, но и детей, то есть продлить свой род, не искушают судьбу так разнообразно и бесшабашно…
С этими грустными мыслями я дожевал вдруг сразу ставшее безвкусным мясо.
После еды мы обсудили дальнейшие планы. Меня волновала темная полоска на юго-западе, но из-за марева, стоявшего над равниной, трудно было сориентироваться, какое расстояние отделяет нас от нее и сумеем ли мы вернуться засветло к Перевалу. В темноте наш маленький отряд мог легко сбиться с дороги, а кроме того, неизвестно, как ведут себя черви после заката Эос. По крайней мере нападали они всегда ночью, и это нужно было учитывать.
Разомлевший после трапезы Панкратов предлагал рискнуть. Миха, когда я спросил его мнение, пожал плечами – мол, ты начальник, ты и думай. Тогда я обратился к Цендоржу, все-таки он единственный из нас родился и жил в местности, похожей на эту травянистую равнину.
После некоторого раздумья монгол встал, приложив ладонь козырьком к глазам, внимательно посмотрел туда, где я видел темную полосу, и покачал головой:
– Нет, не надо идти. Далеко, однако. Птица быстро летит, человек по земле идет. Солнце спрячется – плохо. Не надо идти.
– Ну что ж, быть по сему, – подытожил я. – Береженого бог бережет. Давайте передохнем еще немного и будем собираться обратно.
– Сайленайте! – вдруг прошипел Миха, подняв вверх указательный палец и прислушиваясь. – Тш-ш-ш… Слышь, начальник? Сонгает кто-то…
– И верно, – удивился Гришка, навострив уши, – я тоже слышу. Песня. И звенит… Как колокольчики!
– Эльфы, – улыбнулся я, а сам вспомнил вчерашние слова непонятной девушки Медеи: «Завтра будет радость и удача…»
Монотонное пение и странный звон приближались. Кто-то двигался по равнине, причем двигался явно в нашу сторону.
– Эта… – Цендорж озадаченно поскреб ежик черных волос. – Человека за нами послали, да?
Я пожал плечами:
– Вряд ли. Если бы это был посыльный, гонец, он бы не песни распевал, а бегом бежал и орал благим матом, привлекая к себе внимание. А певец этот передвигается не спеша, да еще звон… Что может так звенеть?
И вдруг, повинуясь молниеносному наитию, я вскочил на ноги, дернул к себе скатерть.
– Быстро! Все убрать – и прячемся!
Мы торопливо собрали остатки снеди, расхватали сумки и ранцы. И едва только втиснулись в колючие заросли кустарника, как над взлобком холма появилась голова прыгуна. Зверь фыркнул, поводя длинными ушами. Миха тихонько охнул. И было отчего – на морде прыгуна отчетливо просматривалась сбруя, а уши животного украшали разноцветные ленточки.
Пение смолкло, раздался приглушенный возглас, и прыгун начал подниматься на холм. Точно во сне, я видел, как он вырастает из густой травы, а за его мохнатым горбом так же медленно появляется в моем поле зрения плетенный из травы навес, под которым в высоком деревянном кресле покачивалось существо, облаченное в… наверное, в скафандр, по крайней мере, все тело его было защищено, голову венчал глухой шлем, а за плечами веерообразно расходились кверху узкие треугольные полосы – видимо, антенны.
– Етитская сила! – восторженно прошептал Миха. – Гуманоид!
– Это что, контакт?! – ошалело спросил Панкратов. – Вот здесь, среди колючек – контакт?
Мне неожиданно до смерти захотелось рассмеяться, и, с трудом сдерживая рвущийся наружу смех, я прошипел сквозь зубы:
– Тихо всем! Пока можно сказать только одно – это не наш и не грейт. Гуманоидное существо – это да. И только.
– Человек это, – уверенно пробормотал Цендорж. – Чужой человек.
– Сам ты… – шепотом рассердился Гришка. – Смотри – он в скафандре! Зачем человеку на Медее в скафандре ходить?
– В таком скафандре мои предки весь мир завоевали, – с ехидцей в голосе ответил Цендорж. – Человек это. Но не наш, не колонист, да.
В разговор влез Миха. Хрипя и брызгая слюной, он понес какую-то околесицу про гуманоидов, про стэлменов, которые-де с ними уже встречались, про Ники Каттера…
Краем уха я слушал их тихий спор, разглядывал медленно едущее вокруг вершины холма существо. Его прыгун вез за собой тележку на двух высоких колесах, на которой возвышался темный цилиндр сантиметров семьдесят в диаметре и метров двух высотой. Наездник сидел в своем кресле, понукая мохнатого скакуна с помощью веревочных вожжей. Все это сопровождалось тем самым мелодичным звоном, что так удивил нас поначалу. Скорее всего, звенели те самые заостренные полосы, торчащие над плечами и головой гуманоида.
В голове моей проносились строчки из дополнения к Уставу ВКС, а точнее – из обязательной инструкции Военно-Космических сил, озаглавленной кратко и емко: «О контакте с внеземным разумом». Там много чего было понаписано, но главное я запомнил четко: «Если в случае встречи с представителями иного разума военнослужащий/ие ВКС не имеют уверенности в силовом превосходстве, необходимо избегать прямого контакта до момента, когда это превосходство будет достигнуто».
Говоря по-простому – пока у нас не будет уверенности, что мы сможем гарантированно завалить этого песняра, обнаруживать себя мы не имеем права.
И сразу стало легко и понятно. Все же устав – великая вещь. Гражданские этого оценить не могут, да и не смогут никогда, а вот для тех, кто в дерьме по уши, воинский устав да бог на седьмом небе – главное подспорье.
– Цыц! – я осадил разошедшихся контактеров и вкратце обрисовал им план действий. Мы будем следить за наездником до тех пор, пока он не выкажет своих намерений. Едет гуманоид тихо, и в случае, если ему вздумается направиться в сторону Перевала, мы сумеем незаметно обогнать его и подготовить встречу согласно инструкции: «…когда это превосходство будет достигнуто».
– Так он же один! – хмыкнул Панкратов. – Чего он нам сделает? Если что – сдернем с прыгуна и свяжем.
– Нет! – я решительно помотал головой. – Мы не знаем, какими технологиями располагает его цивилизация. Тут масса вариантов – от неизвестного нам оружия до опять же неизвестных средств связи. Вдруг острия – это антенны какого-нибудь передатчика, использующего неизвестный нам принцип связи? Мы к нему, а он посылает сигнал своим, и через час тут уже целая армия…
– Ага, – не сдавался упрямый Панкратов. – Армия верхом на прыгунах. Ха-ха. Ясно же видно, что технологически этот парень не круче средневекового рыцаря. И не скафандр на нем, а доспехи. Цендорж вон сразу понял…
Всадник неожиданно замер, повернул голову в шлеме и посмотрел в нашу сторону.
– Ти-ише! – я приник к земле, рядом вжались в бурьян и колючки остальные.
Некоторое время поозиравшись, гуманоид что-то произнес, тронул прыгуна и начал спускаться с холма. Вскоре до нас долетело его заунывное пение.
– Погоди-ка, начальник… – изумленно сказал Миха. – А сонга-то того… наша сонга-то!
Я уже и сам разобрал в невнятном бубнеже вполне понятные и даже знакомые русские слова:

Пробираясь до калитки
Полем вдоль межи,
Дженни вымокла до нитки
Вечером во ржи.

Очень холодно девчонке,
Бьет девчонку дрожь,
Промочила все юбчонки,
Идя через рожь.

Если кто-то звал кого-то
Сквозь густую рожь
И кого-то обнял кто-то,
Что с него возьмешь?

И кому какое дело,
Если у межи,
Целовался с кем-то кто-то
Вечером во ржи…

И кончилась песня.
У певца явно были проблемы со слухом, он перевирал даже свой собственный самодельный мотив, но слова-то, слова!
– Это Роберт Бернс. Безо всяких сомнений… – тихо произнес я.
– Перевод Маршака, – блеснул эрудицией Панкратов. – Ни хрена не понимаю.
А русскоязычный гуманоид между тем начал удаляться и затянул новую песню:

Когда похоронный патруль уйдет
И коршуны улетят,
Приходит о мертвом взять отчет
Мудрых гиен отряд.

За что он умер и как он жил —
Это им все равно.
Добраться до мяса, костей и жил
Им надо, пока темно.

Война приготовила пир для них,
Где можно жрать без помех.
Из всех беззащитных тварей земных
Мертвец беззащитней всех.

Козел бодает, воняет тля,
Ребенок дает пинки.
Но бедный мертвый солдат короля
Не может поднять руки.

Гиены вонзают в песок клыки,
И чавкают, и рычат.
И вот уж солдатские башмаки
Навстречу луне торчат.

Вот он и вышел на свет, солдат, —
Ни друзей, никого.
Одни гиеньи глаза глядят
В пустые зрачки его.

Гиены и трусов, и храбрецов
Жуют без лишних затей,
Но они не пятнают имен мертвецов:
Это – дело людей…

Прыгун и его поющий наездник скрылись из виду.
– А это я не знаю… – растерянно сказал Гришка, выбираясь из кустов.
– Хорошая песня. Мертвых зверь ест – так правильно… – убежденно проговорил Цендорж, поднимаясь на ноги. Миха молча вытянул из зарослей свою котомку, повертел носом, словно принюхиваясь.
– Редьярд Киплинг. Перевод Константина Симонова, – я задумчиво ковырнул тесаком землю. – Но если он не инопланетянин, а человек, то почему так странно одет? Может, стэлмены давным-давно заселили Медею? Или здесь все же обосновались грейты и адаптировались к местным условиям? Или…
– Надо брать, начальник! Забондажим – и пусть талкает, че почем! – Миха азартно потер руки. – Ну чего, джампуем?
– Была не была! – Я скинул ранец на траву. – Гришка, ты с мной, вы двое заходите справа. Догоняем сзади, валим, держим руки-ноги. Далее – по обстоятельствам. И это… Прыгуна не упустите! Все, вперед!
И мы рванулись вдогон, треща бурьяном и спотыкаясь. Тележка и цилиндр на ней маячили метрах в двухстах впереди. Ничего не подозревающий всадник по-прежнему распевал песни, и, подбежав ближе, мы услышали:

По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперед,
Чтобы с боем взять Приморье —
Белой армии оплот.

Наливалися знамена
Кумачом последних ран,
Шли лихие эскадроны
Приамурских партизан.

Этих дней не смолкнет слава,
Не померкнет никогда,
Партизанские отряды
Занимали города.

И останутся, как в сказке,
Как манящие огни,
Штурмовые ночи Спасска,
Волочаевские дни.

Разгромили атаманов,
Разогнали воевод
И на Тихом океане
Свой закончили поход.

– Великий век! Песня времен Гражданской войны в России! – прохрипел я на бегу.
– Это которая с путчистами? – не понял Панкратов.
– Это которая с белогвардейцами. Все, тихо, не топать, не орать! – я поднял руку, давая знак бегущим шагах в тридцати от нас Михе и Цендоржу.
Шелестела трава под ногами, скрипела повозка, звенел металл за спиной у незнакомца. Ближе, ближе, ближе…
– Стоять! Не двигаться! – вдруг страшным голосом заорал Панкратов, хватая наездника за левую руку. Прыгун всхрапнул и попятился. С противоположной стороны в правую руку седока вцепился Миха, а Цендорж за его спиной угрожающе занес заточенный блестящий штырь, свирепо оскалившись.
Всадник издал нечленораздельный вопль, завертел головой.
– Снимайте его! – распорядился я, на всякий случай держа тесак наготове.
Некоторое время Гришка и Миха тянули совершенно обалдевшего певца каждый в свою сторону. Потом Цендорж дал Михе подзатыльник, тот выпустил пленника, и всадник, грохоча доспехами и звеня своим металлическим павлиньим хвостом, грохнулся в траву у наших ног.
– Готово! – радостно улыбнулся Панкратов. – Ну-ка, держи его, Клим. Пришло время снять маски…
Он стащил с головы незнакомца глухой, похожий на горшок шлем, и на нас вытаращился его обладатель – белобрысый курносый парняга с обиженными голубыми глазами.
– Вы чего… Вы совсем озверели? – дрожащим голосом крикнул он, пытаясь сесть. – Да осторожнее! Руку-то пусти! Изрежетесь сейчас все о звенчи…
Цендорж, оставив Миху держать прыгуна, встал над пленником и рявкнул:
– Лежать! Руки опусти! Убью!
Парень послушно замер и с нескрываемым удивлением оглядел нас, главным образом обращая внимание на мой и Гришкин мундиры.
– Коалиция? Или… Погодите, не соображу никак… Ребята, так вы же… наши? Наши?!
– Мы, может, и наши, а вот ты каковский? – серьезно поинтересовался Панкратов, поигрывая трофейным шлемом.
– Я… да я… Второй модуль! Спаслись! А мы уж думали… Думали – все, никого… Парни! Не может быть… Не может быть!!
Спустя час, рассевшись у уютно потрескивающего костерка, мы от души хохотали, вспоминая наш лихой налет и пленение незнакомца, который оказался пассажиром Второго малого модуля «Руси» Игорем Макаровым.
Первым делом он спросил:
– Энергия? У вас есть энергия? Связь с Землей, с базами?
Получив отрицательный ответ, он нахмурился, но спустя мгновение рассмеялся:
– Мы все тут как Робинзоны – барахла много, а толку чуть.
Впрочем, поводов для веселья оказалось не так чтобы уж много – Второй малый рухнул в горное озеро, и спастись удалось лишь тем, кто находился на верхних палубах – в носовой части спусковика.
Погрустневший Игорь рассказывал, глядя в огонь:
– Большинство даже не проснулись. Как лежали в гипносиумах, так и лежат до сих пор. Озеро глубокое, модуль весь ушел, мы выныривали, тащили тех, кто не мог плавать. Все равно многие утонули. Трупы потом неделю вылавливали. Всего нас спаслось чуть больше девяти тысяч. И овцы. У нас голов тридцать их было на борту. Смешно – собаки не выплыли, коровы, свиньи, а вот овцы… Да… Никогда не думал, что овцы плавать умеют.
– Ты про людей, про людей говори, – перебил Макарова Гриша.
– Про людей – так: экипажников пятнадцать человек выжило, визуальщики, технари. Из персонала научно-технологического обеспечения колонии вообще нас двое – я да Мигель. Остальные – с бору по сосенке, и корпусники есть, и волонтеры. У вас, я гляжу, так же?
– Да нет, друг Игорь, у нас еще веселее, – быстро глянув на желтую робу Михи, ответил Панкратов.
– Но вас, хвала всем богам Галактики, полмиллиона! Женщины, детишки! – новообретенный коллега по несчастью вскочил, грохоча латами, возбужденно обвел степь руками: – Это ж сколько народищу! Вот наши обрадуются, а! А то мы уж решили, что – все… Вестей нет, помощи нет. Мы костры жгли, по два километра горящие стрелы выкладывали – ноль, ничего. Жратвы нет, инструментов никаких. А потом слизни появились…
– Слизни – это такие черви полупрозрачные? Мы их хрустальными зовем, – уточнил я.
– Во-во, они. Но Чжао сразу сообразил, чем их можно пронять. Благо тут материала до черта. Теперь живем спокойно. Конечно, в этой скорлупе, – Игорь хлопнул себя по выпуклой медной груди, – ходить без привычки жарковато, зато всегда спокоен – не сунутся голубчики.
– У вас их, наверное, мало было, – покачал головой Панкратов.
– Да какой там! Как поперли из ущелья – кисель киселем, земли не видно!
– Ваших погибло много?
– Погибло? – удивился Игорь. – Да вообще никого! Вот если б они сразу, в первые недели напали – тогда да. А так мы уже вооружились, приоделись. Звенч – великая штука против слизней. Если силенок хватит, можно нарезать хоть тысячу, хоть две, только лезвия успевай менять…
После этих его слов несколько секунд стояла мертвая тишина, а потом мы все, не сговариваясь, хором спросили:
– А что такое звенч?!
Все гениальное – просто. Истина старая, как мир. И такая же основательная. Игорь показывал нам звенч: непривычную, торообразную, рукоять, короткий штырь с пазами.
– Вот сюда вставляется лезвие, видите? Вот так – щелк! Только осторожно надо, иначе сильно порежешься. И все, готово, можно махаться.
Тонкий, чуть волнистый, дребезжащий под пальцами лепесток клинка прирос к кольцу – и получилось оружие, меч – не меч, кинжал – не кинжал. Одно слово – звенч.
– У нас китаец есть, Чжао. Конструктором-проектировщиком работал до войны, на металлургическом комплексе в Джакарте, – рассказывал Игорь. – Мы когда очухались немного и стало ясно, что без энергии нам кранты с бантиками, он первым предложил оружие делать. Это еще до появления слизней было. Ну, мы быстро медь нашли, ее до черта тут везде, а потом алхимия началась. Этот Чжао натащил камней, ковырялся-ковырялся… Я понял только, что ему фосфаты нужны. В общем, в итоге сделал он топор – твердый, острый, но хрупкий. Не годится. Начали мы ножички мастерить. Та же история – режут они хорошо, но фактически одноразовые, как старинные скальпели. Чуть сильнее нажал – р-раз, и пополам.
– Не тяни, – попросил Панкратов. – Как с червями-то разобрались?
– Да само как-то получилось, – пожал плечами наш новый знакомый. – Они когда поперли, все сразу заметили – металл или палка там через них проходит, точно через кисель. А если чем-то очень тонким и острым полоснуть – все, хана слизню. Ну, так вот звенч и получился. Поначалу их на один раз делали. Помахал, порезал тварей – дзинь! – и следующий хватай, пока они тебя на язык пробуют да плюются. Доспехи-то мы еще раньше звенчей делать стали. А что, все просто – листовую медь сворачиваешь в трубки и одеваешь на руки, на ноги… А потом Чжао придумал держак и сменные клинки. Ну, и рукоять вот такую, баранкой. Нужно рукой вначале вот так браться, а потом – так, так и крутить ее на пальцах. Чтобы в воздухе колесо было, чтобы все вокруг закрывало! Н-на! И слизень пополам! Н-на еще! И еще!
Игорь возбужденно скакал по траве, демонстрируя приемы владения звенчем, а я с горечью подумал: «Звенчи звенчами, но если бы мы хотя бы догадались одеть защитников Перевала в скафандры. Сколько смертей удалось бы избежать!»
Скафандров у нас было без малого две сотни. В основном обычные космоскафы, несколько тяжелых ремонтных, да десятка три табельных вэкаэсовских. Без своей электронной начинки все они превратились в обузу, и никому из нас просто не пришло в голову облачиться в скафандр. Откровенно говоря, мы о них попросту забыли. Забыли – и поплатились…
– …Ребята! Я вам как специалист говорю – тут что-то нечисто! – горячо убеждал нас Игорь, расхаживая туда-сюда возле костра. В своих нелепых латах он напоминал Дон Кихота. – Я ж не просто так, я геофизик! Перед вылетом ознакомился с отчетом по Медее. Так, глазами пробежал да на «объемке» модели и стратиграфию глянул. Думал, на месте проведем полный зондаж, как положено. Все-таки отчет делался по результатам орбитального сканирования литосферы, а это так, первое приближение…
Но все равно, все равно! У меня впечатление сложилось, что Медею наизнанку вывернули. И всюду, всюду медь и ее компоненты! Причем безо всякого логического соответствия с привычным генезисом.
– Так, может, планету-то не зря Медеей назвали? – осторожно предположил Панкратов.
– Не годится, – тут же отреагировал Игорь. – «Медь» – русское слово, созвучно слову «мёд», видимо, из-за цвета. «Медный» – значит желтый, медвяный. А Медея – греческое имя, переводится как «волшебница», «чародейка». Это просто совпадение…
– Многовато совпадений, – хмыкнул я, вспомнив рассказы Цендоржа и Михи о том, каким образом они попали сюда.
– Это еще что! – воодушевился наш новый знакомый. – А животный мир? У нас биолог есть, тетушка пожилая, из стерилов. Таких в колонисты не брали, но она специалист классный по экзофауне. Так вот, она утверждает, что слизней, по-вашему червей хрустальных, в нынешней природе Медеи быть не должно ну никак! У них, у биологов, свои законы для развития жизни на планетах. А тут – это она сказала: «логическое течение эволюции нарушено».
– То есть черви – они не отсюда? – я нахмурился.
– Не то чтобы не отсюда, а скорее не из этого времени! Такие формы жизни характерны для намного более раннего этапа эволюции. Слизни – это архаика. Да к черту слизней! Главное… – Игорь остановился, присел, отчего его амуниция заскрежетала, зазвенела на разные голоса, и, понизив голос, продолжил: – Главное – отсутствие энергии, электричества. Думаю, вы и сами уже там у себя додумались до того, что такого быть не может. Не может по массе причин. А оно – есть, вернее, его, электричества, – нет! Вот тут, думаю, и зарыта самая главная собака… Хотя нет, собак на Медее зарыто предостаточно.
…Цендорж вел прыгуна в поводу. Миха бегал вокруг, все порываясь забраться в седло. В цилиндре, укрепленном на повозке, хрюкал червь – Макаров туманно объяснил, что он нужен «для скорости». Щебетали птицы. Мы с Игорем неторопливо шагали метрах в десяти позади, продолжая начатый у костра разговор. Пели на легком ветру клинки звенчей за плечами нашего нового товарища, скрежетали доспехи, но снять их Игорь отказался наотрез:
– Понимаешь, привык я. Ну, и спокойнее так… Вооружен – значит, предупрежден.
Наша беседа с биологии перекинулась на геологическое строение Медеи. Говорил в основном Игорь, я лишь изредка задавал вопросы. Как-то так само получилось, что вскоре разговор перешел в спор.
– Вот смотри, Клим: все планеты земной группы имеют схожее геологическое строение и сходный генезис. Достаточно взглянуть на глубинные сканы Земли, Артемиды, Гермеса, Тонги, Гефеста, даже Аппо, где осадочный чехол местами превышает толщину материковой коры, чтобы понять – там все развивалось по одним законам.
И минералогия, и петрография таких планет если не одинаковы, то по крайней мере даже неспециалисту ясно, откуда ноги растут.
– Здесь не так? – спросил я.
– Здесь ерунда какая-то. Я говорил – перед вылетом проглядел отчет о сканировании литосферы Медеи. Мельком, на бегу – думал, времени полно будет еще. Кто ж знал, что все вот так… Ну да ладно. Так вот, в отчете этом меня ничего особенно не удивило. Ядро, мантия, кора и на материке, и под океаном примерно соответствует земной. Мощные литосферные плиты, между ними, как положено, зоны разломов и складчатость. Несколько удивило, что материк тут такой… отползший к экватору, ну да в принципе это тоже объяснимо – Медея по возрасту старше Земли, скорость вращения у нее чуть больше, вот и сработали центробежные силы. Это, кстати, подтверждается и обширными рифтами у северного полюса, глядящего на Эос.
По строению материк тоже вполне себе ординарен – кристаллический фундамент, осадочный чехол, геосинклинальные области и метоморфизированные породы в зонах древней вулканической активности. Грубо говоря, гранит и базальт в горах, песчаники и доломиты на равнинах, мраморы, кварцы и прочие полевые шпаты в предгорьях. Ничего необычного, еще раз говорю! Но вот мы, с позволения сказать, прилетели. И что?
– И что? – послушно повторил я. В геологии я не силен, поэтому все эти рифты и геосинклинали меня порядком утомили.
– Да все не так! – Игорь яростно рубанул воздух закованной в медь рукой – звенчи за спиной отозвались резким и злым звоном.
– Во-первых, все местные горы, – он указал на серые пики на востоке, – очень молоды. Такое впечатление, что процесс горообразования в этой области материка закончился совсем недавно. А я помню – тут должны быть горы старые, разрушенные за миллионы лет, стертые выветриванием. Где они?
Во-вторых, минералогия. Это вообще шизофрения какая-то. Тут везде медь, понимаешь? Везде, куда ни ткнись. Невообразимое количество меди! Какой хочешь. Вы вон самородную нашли – и я уверен, там ее столько, сколько и представить нельзя. У нас саморода тоже хватает, но в основном вокруг «связчики» – халькозин, халькопирит. Малахита навалом, хоть завод по производству шкатулок открывай. И главное – руды настолько богатые, что не нужно корячиться с флотацией и прочим. Я тут не спец, это Чжао мастер на металлургические штучки, он и сказал: «Из этих сульфидов медь выплавит даже ребенок».
Помимо меди, тут встречается множество различных минералов, но мы еще ни разу, ни разу, Клим! – не встретили железа. Его нет. Вообще нет. Алюминий есть – немного. Цинк есть. Олово. Свинец. Золото, серебро. Даже ртуть. Железа нет.
– А должно быть? – поинтересовался я.
– Обязано! Как ты не понимаешь, – раскипятился Игорь. – На всех планетах земного типа сохраняется примерно одинаковая пропорция распространения минералов и горных пород…
– Может, вы просто не в том месте оказались? – перебил я его. – Может, нужно передвинуться километров на триста – и все нормально станет?
– Да?! – запальчиво крикнул Игорь, громыхая, как железный дровосек. – Так не бывает! И потом – а часовые камни? Мы, я имею в виду человечество, вообще с таким не встречались. Нигде!
– Какие еще часовые камни?
Игорь осекся на полуслове, удивленно вытаращился на меня, потом молча отстегнул от пояса медный цилиндрик длиной в палец и сантиметров двух в диаметре, отвинтил крышку:
– Дай руку. Смотри!
Под крышкой цилиндра оказалась круглая дырочка, из которой мне на ладонь выкатилась черная бусинка, матовая и неприятно теплая.
– Подержи минутку, сейчас почувствуешь, – злорадно усмехнулся Игорь.
Вскоре кожа в том месте, где лежала бусинка, начала чесаться. Я посмотрел на довольного геофизика.
– Что это?
– А хрен его знает. Но эта штука, мы зовем их часовыми камнями, продавливает любую поверхность, на которой лежит. Камень, дерево, органику – все что угодно.
– З-забери! – Я стряхнул черную горошину обратно в цилиндр.
– Причем скорость, с которой часовой камень погружается в вещество, всегда одинакова, вне зависимости от того, что он продавливает, – миллиметр за местные сутки. Поэтому и зовем их часовыми камнями. У меня есть мерный стержень, разграфленный по дням. Опуская его в продавленное камнем отверстие, я всегда знаю, какой сегодня день. Но самое интересное – часовые камни плавают! Они не тонут в воде! Мы их и обнаружили в озере, сперва думали – живность какая-нибудь местная…
– И много нашли?
– Семнадцать штук пока.
– Но как они продавливают, они же не тяжелые совсем?
– Не знаю, – Игорь дернулся, видимо, попытавшись пожать плечами, но в доспехах это у него не получилось. – Чжао говорит, что часовые камни – это некие объекты с аномальной молекулярной активностью на поверхности, неведомо как удерживаемые изнутри в стабильном состоянии. Кстати, если положить что-то сверху, камень успевает проесть и это что-то, пока сам весь не уйдет в то, на чем лежит.
– А если снизу вода? – я заинтересованно начал водить руками. – Если положить эту хреновину на воду, а сверху – металлический диск?
– Через какое-то время в диске получится дырка и он утонет. Не в этом дело! – снова начал горячиться Игорь. – Важно то, что эти, как ты их назвал, хреновины опровергают всю нашу науку! Они не могут существовать – но ты сам видел, что существуют. И это еще одно доказательство того, что Медея – не обычная планета.
– Зверь бежит! – закричал вдруг Цендорж. – Смотри, смотри – большой зверь!
Мы обернулись – и вовремя. По равнине в нашу сторону мчалась округлая туша впечатляющих размеров. Под толстой шкурой, отливающей в закатных лучах Эос фиолетовым, бугрились мощные мышцы, толстые ноги сминали траву, а на вытянутой широкой морде явственно обозначилась усеянная огромными зубами пасть. Статью и каким-то общим ощущением исходящей от нее силы зверюга напоминала земного бегемота, который, между прочим, считается самым опасным животным в богатой на агрессивную фауну Африке. Вот только у бегемота нет акульей пасти, и он не бегает по степи, охотясь за людьми.
– Это аллимот! Все на борт! – крикнул Игорь. – Уходить будем!
– Да куда ж мы на этой каррантейке уйдем? – удивленно просипел Миха.
– Быстрее! – не слушая его, Игорь завозился у цилиндра с червем, вскинул голову. – Да давайте же, ну!!
Мы поспешно взобрались на повозку, облепив ее, точно грибы – пень. Аллимот приближался с пугающей скоростью, изредка издавая утробное рычание. Вот он широко разинул пасть, и меня прошиб холодный пот – человек мог бы поместиться в этой пасти весь, целиком.
Расстояние между нами стремительно сокращалось. Сорок метров, тридцать пять, тридцать…
– Держитесь крепко, очень крепко! – Игорь, грохоча доспехами, одним прыжком перебрался на спину прыгуну, намотал на руку веревку, привязанную к дверце цилиндра…
«Если сейчас не случится чудо, мы пропали», – успел подумать я, и тут дверца распахнулась и червь высунул в узкое окошечко осклизлый край воронки, знакомо захрюкав.
Двадцать метров, пятнадцать… Аллимот издал странный звук, напоминавший не столько рычание, сколько визг свиньи. И тут прыгун Игоря, учуяв червя, завопил так отчаянно и страшно, что Панкратов вскрикнул, а Миха выругался.
Поднявшись на задние лапы, обезумевший прыгун вытянул шею и рванул с места, делая огромные прыжки на мощных задних лапах. Повозка задребезжала, подпрыгивая на неровностях, мы вцепились в ее низенькие борта и молили всех богов, чтобы не вывалиться.
Аллимот, еще секунду назад бывший от нас буквально в двух шагах, начал отдаляться, отставать, хотя и продолжал преследование. Но прыгун оказался быстрее, и вскоре я увидел, как зубастый хищник перешел на шаг, остановился и, издав очередную серию свинячьих повизгиваний, отвернул в сторону.
– Они, аллимоты, долго бегать не могут! – еле удерживаясь в седле, прокричал Игорь. – А вообще нам повезло. Мог бы и прыгуна сожрать.
– А нас? – спросил обнимавший цилиндр Панкратов.
– Ну, и нас тоже! – рассмеялся прыгуний всадник.

14 октября 2204 года

Весть о том, что мы – не единственные люди на Медее, произвела настоящий фурор. Тут же было решено отправить большую экспедицию, или, как сказал Желтовский, посольство к выжившим после катастрофы Второго малого модуля.
Посольство возглавил Панкратов. С ним вместе отправились Лускус, Шерхель и два десятка добровцев. Они ушли позавчера.
Все последние дни я много работал, заканчивая перепись населения колонии. Возникли проблемы с желторобниками. Их лидер, или, как они сами его называют, «папа», некто Сычев, запретил моим помощникам опрашивать людей на территории, заселенной заключенными. Несколько раз вспыхивали конфликты, один раз дошло до драки. В итоге мы договорились с представителями Сычева, что они сами пересчитают своих.
У нас, между тем, сложилась странная ситуация – люди стали раздражительными, причем безо всякой на то причины. Везде – у водозаборов, у общественных столовых, даже у туалетных навесов – вспыхивали перебранки. Особенно отличались женщины и подростки. Градус психологической напряженности достиг точки кипения. И что особенно тревожно – ни я, ни другие члены Сокола никак не можем понять, в чем дело. Впрочем, общая нервозность коснулась и нас. Никита Чернышов считает, что люди просто элементарно устали. Мне же кажется, что это какая-то болезнь, возможно, вызванная местной микрофауной или токсинами, попавшими в наши организмы с пищей.
За собой я тоже начал замечать излишнюю вспыльчивость и даже злобу. Приходится постоянно контролировать себя, а это здорово выматывает. В какой-то момент решил попытаться записать на бумаге то, что меня беспокоит, свои желания и «нежелания». Получилось сумбурно, сплошные перескоки с пятого на десятое, но зато откровенно: «Я хочу власти и силы. Власти от Бога и силы от закона. Тогда я бы смог многое. Мне жаль Акку, у нее все наоборот – власть от закона и сила от Бога. Но надо отдать ей должное, сейчас все держится только благодаря ей. И мне это не нравится. Впрочем, думаю, не только мне. Мы сидим на этой планете, как в яме – ни звука, ни ветерка. Вакуум. Информационный вакуум, технологический вакуум. Жизнь остановилась! Полуголодные, испуганные, больные люди жмутся друг к другу посреди пыльного плоскогорья, а у их ног лежит целая планета, девственный мир, которого они боятся и, возможно, ненавидят. И я, поддавшись общему настрою, точно так же робким барашком трусь возле вожака отары, с тревогой озирая окрестности. Я устал. Все устали. Неизвестность и бессилие – два безжалостных демона, терзающих наши души. Мы должны, обязаны победить их, иначе все погибнем. Но то, что у нас нет выбора, то, что мы не свободны, что мы именно должны и обязаны, обессиливает еще сильнее».
После того как я запечатлел этот крик души, стало немного легче. Однако я представляю, каково тем, кто не проходил в свое время психотренингов и просто не умеет вглядеться в себя…
Сегодня вечером, проходя мимо купален на берегу Безымянки, видел, как дети строят из песка странные куличики, плоские, прямоугольные, конусовидные… Еще более странными мне показались их игры – несколько человек садились рядом с этими песочными фигурами и, двигая руками, отдавали приказы другим ребятишкам. Те топтались на круглой площадке, изображая не то роботов, не то человекообразные машины. Время от времени вспыхивали схватки, и сидящие подбадривали своих, азартно крича:
– Команда – А-С-Е! Команда – Д-У-Д! Ускорение!
Встретив Желтовского, я рассказал ему об увиденном.
– Неужели вы не поняли, Клим Олегович? – искренне изумился он. – Дети просто играют в виртуалку. Так они спасаются от ай-ти-голодания…
– Простите?
Желтовский сделал загадочный жест:
– Сегодня на Соколе я подниму эту проблему. Она не менее серьезная, чем нашествие хрустальных червей. Потерпите…
Пришлось смирить свое любопытство и дождаться заседания Совета колонии.
Петр Янович первым взял слово и говорил без малого час. Из его доклада стало понятно, что микроорганизмы тут ни при чем. Современный человек, привыкший жить в структурированном мире, насыщенном информационными потоками, и со всех сторон окруженный интегрированными коммуникационными системами, настолько привык к ним, что уже не может нормально жить без всего этого.
– Уважаемые господа! – говорил Желтовский, – вы, наверное, слышали про движение «Черный квадрат»? Думаю, безусловно, слышали. Так вот, если откинуть философскую подоплеку и социальный антураж, черноквадратники по сути занимаются тем, что отучают себя от ай-ти-технологий. Проводя свободное время в своих домах, где полностью отключены все приборы и аппаратура, выезжая на природу без коммуникаторов, систем ориентировки и прочей машинерии, они пытаются вернуть себя в изначальное, как они сами говорят, состояние. Кстати, по терминологии одного из идеологов «Черного квадрата», профессора Лейна, мы все уже давно не гомо сапиенс. Мы – гомо айтикус. Профессор считает, что информационно-технологическая оболочка современного человека – это своеобразный наркотик, и если его убрать, исключить, может начаться абстиненция, голодание, или, как именуют это состояние наши коллеги в желтых робах, – ломка.
Что мы сейчас и наблюдаем на Медее. Отсутствие электрической энергии превратило все обыденные даже для жителей далекой земной глубинки, каковой являются, например, Монголия или Саудовская Аравия, приборы и оборудование в бесполезный хлам. Поначалу ужасная катастрофа, проблемы с питанием, нападение хрустальных червей – все это мобилизовывало, отвлекало, забивало собой проблемы, связанные с отсутствием привычной ай-ти-оболочки. Но вот наступила едва-едва заметная, зыбкая стабильность. И начался массовый психоз, причем, коллеги, заметьте, мы наблюдаем сегодня только начальную фазу этого процесса. Пройдет неделя-другая – и ситуация осложнится до крайности.
– Петр Янович! – Акка внимательно вгляделась в глаза Желтовского. – Насколько мы вас успели узнать, вы никогда не ограничиваетесь пустой болтовней. Сказав А, говорите теперь и Б. В чем вам видится выход?
– Работа! – Желтовский торжествующе поднял вверх узловатый палец. – Работа до седьмого, до семьсот семьдесят седьмого пота! Масштабные проекты! Строительство, освоение новых земель! Создание промышленности, прокладка дорог. Нам это пригодится в любом случае, вне зависимости от того, придет помощь с Земли или нет…
– А что, может не прийти? – подал голос кто-то из сирийской диаспоры.
Желтовский обернулся так быстро, что его седые всклокоченные волосы свесились на лоб.
– Не исключаю, молодой человек! И призываю вас всех придерживаться того же. Мы должны полагаться на свои собственные силы. Пример горстки смельчаков из Второго малого модуля, сумевших не только выжить, но и найти эффективные способы противостоять и хрустальным червям, и прочим вызовам этой дикой планеты, – этот пример должен нас воодушевлять и вести за собой!
С горящими глазами, занеся руку над головой, Петр Янович победно посмотрел на Акку. Она в ответ усмехнулась, потом произнесла, раздельно и чеканно:
– Мы. Должны. Полагаться. На свои. Собственные. Силы. Это, дорогой профессор, главное.
Поднялся сдержанный шум – помощи с Земли колонисты ждали как манны небесной, причем не только в переносном смысле.
– Тихо! – чуть повысила голос Акка. – Господин Желтовский прав: нужно работать. Мы, служащие Военно-Космических сил, оказались на Медее по воле случая, в силу трагических обстоятельств. Но вы, вот все вы – прибыли сюда, чтобы обрести тут свой новый дом. И что с того, что дом этот оказался несколько не таким, как ожидалось…
– Несколько?! – взвыл сразу с десяток голосов. – Да это же ад! Тут нельзя жить! Тут ничего нет!
– Тихо! – на этот раз Акка уже откровенно рявкнула, нахмурив брови. – Повторяю: это ваш дом. А дом нужно обживать. Поэтому с завтрашнего дня начинаем приводить планету в порядок. Здесь будут и города, и дороги, и заводы, и фермы. Все будет. Идите и доведите это до своих людей.

15 октября 2204 года

Весь день прошел в страшной неразберихе. Вчерашнее решение Сокола вызвало бурю эмоций. Его обсуждали повсюду, и повсюду же вспыхивали ожесточенные споры, перепалки, временами переходящие в мордобой. К обеду стало понятно – большинство колонистов отнюдь не желают, по выражению Михи, «впахивать». А желают они двух вещей: «чтобы все стало нормально» (то есть чтобы появилось электричество, заработали машины, связь и прочее) и «чтобы пришла помощь и нам всё дали» (иными словами, чтобы автоматические инженерно-строительные комплексы построили дома, подвели к ним всю инфраструктуру, и настоящая, назначенная с Земли администрация преподнесла на золотом блюде ключи от всего этого каждому персонально).
– Вот уроды! – во время обеда злая, как черт, Акка, отложив ложку, пристукнула кулаком по столу – аж миска подпрыгнула. – Вы-то чего все ходите, в рот воды набрав?! Сидите тут, жрете… Вэкаэсники, называется. А ну живо – в народ, поднимайте добры, и чтобы к вечеру были расчищены площадки под больницу, школу и детский сад! Хватит, наговорились. Мы – власть. Как скажем – так и будет!
И первой, отшвырнув стул, вышла из столовой…

17 октября 2204 года

На руках – кровавые мозоли. Ломит спину и сильно болит нога. Мы работали до полуночи, а сегодня с утра вновь вышли на стройплощадки.
Нас – много. Акка была права, довольно говорильни. Переиначив древнее выражение, делай, что должно, – и все будет нормально. Но как тяжко! Сколько всего предстоит… Думаешь об одном – и тут же тянется цепочка из мыслей и рассуждений: чтобы сделать фундамент больницы, нужны большие медные блоки. Для их отливки нужны формы и средства транспортировки. Значит, нужна уже не просто литейня под открытым небом, а настоящий завод, металлургический комплекс. А заводу нужны и водопровод, и воздуховоды, и всякие станки-механизмы. Чтобы сделать их, нужно строить дополнительные производства. Нужен уголь или другое высокоэффективное горючее. Нужны дороги для подвоза сырья. Наконец, само сырье, которое придется добывать в несоизмеримо больших, чем сейчас, масштабах. Впрочем, сырье-то – руды, топливо – как раз опять-таки нужно (нужно, нужно – вот ключевое слово, родственное слову нужда, которая намучит и научит!) поставить во всей этой цепи на самое первое место. И это только по одному направлению. А есть и другие – производство оружия, например, или даже чего-то очень прозаического – мебели, стекла, да бумаги, в конце концов, у нас же ничего нет! И везде, и там, и там, и тут, цепочки едва ли не сложнее…
Вечером, обессиленный физически и с трещавшей от мыслей головой, я сидел на топчане, заменявшем кровать, пытаясь придумать какое-то комплексное решение. Но все мои умопостроения разваливались, как карточные домики, – мы, люди, слишком долго нежились в лоне научно-технического прогресса. Наша уютная техногенная колыбель отучила нас, нет, не работать, не думать – отучила опираться на свои собственные силы. И вот теперь мы, как голенькие младенцы с утонувшего корабля, выброшены ласковыми волнами теплого океана на залитый солнцем берег тропического острова. Нам вроде бы ничего не угрожает, но сумеем ли мы научиться рвать фрукты, сумеем ли взять пухлыми пальчиками камни и палки, чтобы отогнать шакалов и забить козу на мясо?
Не знаю. Я уже ничего не знаю. Звездное небо над моей головой хранит загадочное молчание. Нам не помогут? Нас забыли? Или кому-то было нужно, чтобы все случилось именно так?

21 октября 2204 года

Вернулось посольство. Вместе с ним прибыли две с лишним тысячи пассажиров Второго малого модуля, пожелавшие переселиться к нам. У места гибели модуля, в хорошо укрепленном, как рассказал нам Панкратов, поселении, остались в основном те, кто не пожелал покинуть могилы погибших в водах озера родственников и любимых.
На расширенном Соколе, в котором помимо обычных его членов участвовали лидеры общины второго модуля, говорили о будущем. Вадим Кондратьев, лейтенант ВКС, отвечавший за гравитационику Второго малого модуля, а сейчас возглавлявший уцелевших, предложил отправить разведывательные отряды на поиски Первого малого. Ему возразил Прохор Лапин, кратко объяснивший, что пешком далеко не уйдешь. Началось то, что в старину называли прениями.
В итоге Акка, как обычно, взяла все в свои руки, и в результате Сокол принял большинством голосов главные на ближайшее время задачи, вытекающие одна из другой: строительство дороги к поселению Второго малого модуля; для обеспечения безопасности этого строительства организация нескольких карательных экспедиций против хрустальных червей; для организации экспедиции налаживание массового производства защитного снаряжения и нового оружия; для их производства создание промышленно-сырьевой базы. С последнего пункта и предполагалось начать. Разумеется, все это не отменяло уже начатых проектов по строительству и развитию колонии. Мы обсудили и назначили ответственных, распределили полномочия. Меня отрядили в помощь к Шерхелю и Чжао – мы должны были вместе организовывать строительство металлургического завода. На этом секретарь Сокола Борчик закрыл заседание совета.
Китаец Чжао Жэнь, оказавшийся неожиданно высоким смуглым человеком с лицом, сморщенным, как сушеная слива, говорил мало и все время улыбался. Зигфрид Шерхель поначалу задрал нос и, когда показывал своему новому коллеге наши литейни, держался скованно и недружелюбно. Но постепенно компетентность китайца и его обширные познания растопили лед, и вскоре новоявленные управляющие не существующего пока завода уже разговаривали на своем тарабарском инженерно-научном языке, не очень-то понятном даже мне, не говоря уже о Цендорже.
К вечеру, оставив Шерхеля и Чжао корпеть над проектом будущего завода, я вместе с Игорем Макаровым, который стал у нас главным геологом колонии, прихватив Цендоржа, отправился к горам, что высились за лесом, – «поковырять здешние камешки», как выразился Игорь.
Горы эти, прозванные колонистами Медными, потому что именно там мы добывали самородную медь, по сути являлись отрогами исполинского хребта, грозно возвышающегося на горизонте, к югу от нашего плоскогорья. Склоны здесь густо поросли лесом, все той же вездесущей каменной сосной, хотя встречались и деревья других пород.
То и дело пересекая быстрые ручьи, которые где-то под пологом леса впадали в Безымянку, мы к сумеркам добрались до наших медных копей. Впрочем, назвать так несколько больших ям, вырытых на крутом склоне холма, можно было с большой натяжкой.
Два десятка рудокопов, в основном сибиряков, живших здесь в нескольких больших хижинах, встретили нас обильным ужином, гвоздем которого стала запеченная нога прыгуна, а к ней – какие-то тушеные плоды, дары здешнего леса, и похожий одновременно на чай и на кофе напиток. Нам сказали, что для его приготовления используется кора с дерева, незатейливо названного рудокопами чайкофским.
Игорь поначалу высказал опасения по поводу столь уж сильного увлечения местной флорой в плане пищи – мол, в плодах могут содержаться вредные вещества, анализов никто не проводил…
– Да ты не волнуйся, мил-человек! – заверил его старшина рудокопов Серафим Карелин. – Мы второй месяц, почитай, едим-пьем, и ничего. Не, были, конечно, всякие разности. Но, слава богу, не помер никто. Предки ведь как говорили: «Все полезно, что в рот полезло». Ну, а что не полезло – то уж жрать нельзя, ежу понятно.
Под такие вот успокаивающие разговоры мы и ужинали. Было вкусно, но все же – страшновато.
Когда совсем стемнело, мы с Игорем вышли на крыльцо хижины, озирая звездное небо, раскинувшееся над нами. Ветерок шелестел ветвями каменных сосен, верхушки далеких гор чуть светились багровым, храня отблески ушедшей на покой Эос.
– А ведь хорошо! – Игорь потянулся, размял руки. – Как в Саянах, честное слово.
– Завтра на ту лысоватую горку, что к западу отсюда, пойдем, – не поддержав его романтического тона, буркнул я.
– Это почему? – вскинулся Игорь. – По моим соображениям, нам лучше как раз восточнее двигаться, там сброс…
– К западной горке дорогу вести проще, – отрезал я. – Все, спать пошли.
Сказать по правде, настроение мое испортилось еще во время ужина, когда один из рудокопов завел разговор о женитьбе – он присмотрел себе невесту в афганской диаспоре, уже успел познакомиться и едва не добился взаимности.
– Поженимся, детишки пойдут. Я нормальный, она – я спросил – тоже. А то этих, которых Эпидемией накрыло, тут, оказывается, навалом. Эх, жалко людей, так и сгинут без остатка…
Осознание того, что я «сгину без остатка», казалось, давным-давно пережитое мною, все же нет-нет да и проникало в неведомые недра души, отравляя ее невыносимой горечью. В такие минуты мне хотелось кого-нибудь убить и убиться самому, и приходилось прилагать немалые усилия, чтобы снова загнать проступающее, казалось, сквозь кожу клеймо «я – стерил» поглубже…

22 октября 2204 года

Весь день мы лазили по склонам здешних невысоких гор, тюкая самодельными инструментами – помесью кирки и геологического молотка, – выданными нам рудокопами. Особенно старался Цендорж. Он носился как угорелый и таскал Игорю разнообразные камни, а на вопрос «Где взял?» неизменно махал рукой куда-то в сторону палящей Эос: «Тама!»
В конце концов Игорь устал, и мы отправили монгола разводить костер и готовить обед, хотя по времени это был скорее ужин.
…Мы ковырялись в небольшом распадке – я откалывал от скального выступа образцы, Игорь разглядывал уже собранные каменюки, сокрушенно качая головой:
– Медь, везде медь. Хотя нет… Вот это явно касситерит, а это, похоже, цинковая обманка, или как его по-правильному… сфалерит, что ли? Блин, без анализатора фиг разберешься. Клим! Иди сюда.
Я подошел и, вытерев пот, уселся рядом.
– Я ни черта не понимаю, – устало признался Макаров. – Похоже, тут полиметаллическое месторождение, как у нас на Алтае. Причем огромное – все скалы содержат рудные образцы. Видимо, придется действовать методом научного тыка – плавить все подряд.
Я не успел ни порадоваться, ни огорчиться, как из-за косогора раздались испуганные крики Цендоржа:
– А-а-а! Земля горит, сэр! Земля горит!
Побросав образцы и инструменты, мы со всех ног бросились на помощь. Перевалив через взлобок холма и спустившись вниз, мы обнаружили монгола, в ужасе приплясывающего на здоровенном валуне. А метрах в пяти от него, в закрытой от ветра ложбинке, где виднелись приготовленные для костра ветви, по серым камням действительно стелились язычки пламени, уже подбирающиеся к густым зарослям.
– Я только зажег, а оно… – растерянно сообщил нам монгол.
– Туши, дурак! – заорал Игорь, срывая с плеч куртку. Я последовал его примеру. Цендорж, увидев, как мы отчаянно сражаемся с огнем, спрыгнул со своего постамента и присоединился к нам.
Вскоре нежданый пожар был потушен. Макаров, присев на корточки, поскреб обгорелой щепкой удивительный камень, оказавшийся довольно рыхлым, взял щепотку, растер между пальцами, понюхал.
– Похоже, друг Цендорж, ты сделал важное открытие, – обернулся к монголу Игорь и добавил, уже мне: – Знаешь, что это такое, Клим? Это сланец, горючий сланец. И если его тут много, то с топливом у нас все будет в порядке…

30 октября 2204 года

В таком бешеном ритме работать очень трудно. Времени писать нет совершенно. Видимо, про ежедневные записи придется забыть, и забыть надолго. Я верчусь как белка в колесе и очень жалею, что не могу разорваться на несколько Климов Елисеевых. Вот когда понимаешь, как важны и удобны средства коммуникации!
Мы строим дорогу к Медным горам. Настоящую, вымощенную металлическими плитами, широкую и удобную. Одновременно я формирую новые бригады рудокопов. Лускас «подогнал», как он выразился, мне несколько человек из желторобников. Это были настоящие горняки, а один их них, француз, горбатый и желчный, даже занимался старательской добычей опалов в Австралии и имел опыт работы в забоях.
Шерхель и Чжао приступили к возведению первого заводского цеха. Вадим Кондратьев, оказавшийся по гражданской специальности архитектором, вкупе с Гришей Панкратовым занят на строительстве гражданских объектов. Чернышов формирует строительные бригады из колонистов, они уже начали перепланировку поселка.
Вчера ко мне приходила та девушка, Медея Киприади. Просила записать ее в рудокопы. Я отказал. Тогда она изъявила желание стать дорожным рабочим. Пришлось довольно жестко объяснить ей, что на стройплощадке бронзового века не место хрупкой девушке. Ушла обиженная, а я весь вечер гадал – чего ей было надо?

3 ноября 2204 года

Над плоскогорьем стоит не затихающий даже ночью шум Большой Стройки. Уже поднимаются стены больничного корпуса и школы, под крышу подведены первые капитальные жилые дома. В коробке заводского цеха идет монтаж больших печей для выплавки меди. На их фоне наши старые литейни выглядят жалкой пародией. Чжао оказался, как выразился Шерхель, «масштабным человеком». Он развернулся не на шутку, запланировав в течение месяца запустить первую паровую машину. Ему здорово помогает Желтовский, не столько руками, сколько своими обширными познаниями в самых разных и порой неожиданных областях.

7 ноября 2204 года

Сегодня была пробная плавка из руды, обнаруженной нами в Медных горах. Сланец горит отлично, и уже к обеду Шерхель сделал отливку. Чжао утверждает, что в полученной болванке процентов тридцать цинка, есть олово, остальное – медь. А раз так, то мы сможем делать латунь и бронзу. Это настоящий прорыв. Жить стало как-то веселее…

10 ноября 2204 года

Началось промышленное изготовление звенчей. На конец месяца запланирован первый поход за Перевал – истреблять хрустальных червей. Чжао перебросил все строительные и металлургические дела на Шерхеля и плотно занялся паровой машиной.
Погода стоит хорошая, но специальные дозоры на скалах следят не только за равниной, но и за состоянием облачного покрова. Мы не имеем права снова быть застигнутыми врасплох.
Стена на Перевале поднялась до восьмиметровой высоты, в ней сделали ворота с тяжеленными, запирающимися наглухо створками. Словечко «лимес» прижилось, и теперь часто можно услышать в разговоре: «пошли за лимес» или «за лимесом все спокойно».
Мы практически закончили дорогу к копям, как стали теперь называть месторождение полиметаллов и сланцев у Медных гор. Там растет небольшой поселок, в котором живут горняки. Прыгуны, запряженные в повозки, денно и нощно доставляют оттуда сырье для заводских печей.
Я в последние дни слишком часто стал сталкиваться с Медеей, причем в самых неожиданных местах. То она вроде бы как случайно попадается мне навстречу у заводских построек, то я вижу ее у реки. Наверное, нужно объяснить девочке, что между нами ничего быть не может.
Надо, но… черт, почему-то не хочется. Чего греха таить, мне приятно ее внимание, мне нравится то, как она смотрит на меня своими огромными глазищами, как струятся по ветру ее роскошные длинные волосы…
Но всякий раз, когда Медея уходит, перед моим внутренним взором встает Акка. Вот с ней мы встречаемся редко, наш комендант постоянно пропадает на стройках в поселке, выясняет отношения с желторобниками, которые нет-нет да и пытаются «перетянуть на себя одеяло».
Акка стала другой. Жесткой и решительной она была всегда, а здесь, на Медее, к этим качествам добавились еще и твердая уверенность в правильности всех принятых решений. Впрочем, я представляю, как ей тяжело приходится. Представляю и на своем участке работ по мере сил стараюсь облегчить ту ношу, которую она на себя взвалила.
Шерхель требует увеличить добычу руд, но рудокопы столкнулись с непреодолимым препятствием: сколько бы мы ни увеличивали количество рабочих в копях, с нашими примитивными инструментами совершить качественный рывок просто невозможно. Ни фосфорная бронза, ни стальные и титановые детали из разобранного модуля, переделанные под кирки и кайло, положение изменить не могут.
– Нам нужна взрывчатка! – заявил Желтовский на собрании технической группы, созданной при Соколе. – Я читал, что раньше, в Великом веке и ранее, при горных работах использовали именно взрывчатку. Динамит, изобретенный тем самым Нобелем, и еще, кажется… аммонал? Нет, не помню…
– Взрывчатка… – задумчиво произнесла Акка, словно бы пробуя слово на вкус. – Господин Чжао, что вы об этом знаете?
Китаец развел руками:
– Очень мало, уважаемая госпожа. Я имею лишь смутные представления о том, как сделать смесь для праздничных ракет. Знаете – фейерверки, петарды, шутихи…
– Позвольте мне, – Вадим Кондратьев встал и тут же смутился. – Когда-то, еще в школе, я занимался в химическом кружке… Мы моделировали военную лабораторию времен Крымской войны. В общем, я кое-что помню о взрывчатке и порохах. Самое простое, конечно. Но – постараюсь…
В тот же день в стороне от завода, за дорогой, на пустыре между двух каменистых холмов арбайтеры Шерхеля выстроили сарайчик, в котором Кондратьев, взяв в помощники коллегу Игоря Макарова геофизика Мигеля Тежу, занялся взрывчаткой.

19 ноября 2204 года

Второй цех завода подведен под крышу. У реки пыхтит и чадит едким дымом здоровенный монстр, качающий воду из Безымянки, – наша первая паровая машина. Пузатый котел, топка, в которую закопченные кочегары швыряют увесистые чурки, огромное колесо с рычагом, рабочие цилиндры, шипящий пар, заволакивающий времена-ми все вокруг, – так на Медее выглядит технический прогресс.
Сегодня состоялось торжественное открытие больничного комплекса, палаты приняли первых больных.
Слова «первый», «впервые», «первый раз» еще долго останутся актуальными здесь, на Медее. Мы строим с нуля новую цивилизацию. Я осознал это буквально на днях. Это будет очень странная, очень необычная цивилизация, но я верю, что она обязательно станет гуманнее и правильнее той, что человечество создало на олд-мамми.
Я смотрю, как меняются люди. Меняются буквально на глазах. Когда полмесяца назад вместе с людьми из Второго малого модуля прибыли чудом выжившие овцы, из-за них монголы, бедуины и афганцы едва не развязали межплеменную войну, и только вмешательство Акки, подкрепленное двумя сотнями вооруженных арбайтеров Шерхеля, остановило назревающее кровопролитие.
А вот сегодня я узнал, что монголы, которым и достались по мудрому решению нашего коменданта овцы, сообщили, что готовы раздавать будущий приплод во все диаспоры, которые согласны заняться овцеводством. И никаких споров, никакого торга!
Я верю в будущее. Оно будет лучше настоящего. Иначе зачем все наши усилия? Зачем вообще всё?

21 ноября 2204 года

Слава богу, ай-ти-психоз, о котором предупреждал Желтовский, минул нас. Всеобщий энтузиазм сплотил колонистов, все чаще к нам приходят желторобники, говорят, что надоело сидеть и ждать у Обрыва погоды.
Я вообще не понимаю, как они живут там, в своем лагере? Что делают? Неужели целыми днями валяются у палаток и хижин? А пропитание? Поговаривают, что им удалось в самом начале под шумок перетаскать к себе половину продовольственного НЗ модуля. Это, конечно, много, но верится все же с трудом – уж очень велики объемы, да и такую операцию не провернешь втайне.
Я уже как-то внутренне смирился с тем, что помощи мы не дождемся. Не знаю, как и почему, но Земле сейчас явно не до нас. А вот люди – ждут. Смотрят ночами в небо, ожидая увидеть среди звезд то, что специалисты называют «орбитальной активностью». Сказать по правде, меня даже несколько раздражает эта надежда. Это как в старину: «Вот приедет барин, барин нас рассудит». Но, как оказалось, мы можем и сами! Без барина, без Земли!
После обеда я получил от Акки приказ проконтролировать обеспечение завода топливом, что-то там Шерхель не успевает. Проблема оказалась пустяковой – прибывшие с Медных гор караваны подолгу ждали у ворот, потому что разгрузка велась прямо с повозок. Я распорядился сгружать сланец и дрова на заводском дворе, выделив две бригады для переноски топлива внутрь низких длинных помещений складов.
Там, у ворот, столкнулся с Лускусом. Выглядел он мрачнее тучи. По его словам, откуда-то пошел слух, что нас изначально хотели тут бросить. Поэтому и выбрали для доставки старый эвакотранспорт, поэтому и собрали всякое отребье, с бору по сосенке. Чтобы сбросить – и забыть.
– И знаешь, Клим, что самое поганое? Люди не просто верят, они спорить начинают: мол, не для того, чтобы забыть, а эксперимент это. Выживем мы или нет. Сидят, дескать, где-то тут спецы из отдела освоения и наблюдают – как мы, что делаем. Мифология уже рождается – кто-то якобы видел, как из лесу выходили люди в костюмах высокой защиты, кто-то наблюдал, как над Обрывом ходила патрульная леталка, а некоторые вообще утверждают, что на Мертвой пустоши, там, где горел хвост модуля, садился орбитальный транспортник и в него что-то грузили…
– Но это ж чушь! – Я пожал плечами. – Без электричества сюда только по гравитационному лучу можно спуститься. Какие уж тут леталки…
– Ага, ты вот понимаешь, я понимаю, другие тоже… А народ-то верит! И знаешь что?
Он помолчал, прищурив свой единственный глаз, и закончил:
– Слухи эти распускаются специально. Сычу, как мне докладывали надежные источники, наша активность поперек горла встала. Не нравится ему, что мы обошлись без его шатии, не нравится, что люди от него уходят. Чую я – хлебнем мы еще с ним горя, вот таке-енной ложкой хлебнем!
Лускус ушел. Я задумался. Кто такой Сычев, что я знаю о нем? Да фактически ничего. Ну, преступник, ну, авторитетный. В свое время под ним был весь игорный бизнес в Европе и на Ближнем Востоке. Говорили, что его люди контролировали «верхние», то бишь межпланетные, каналы контрабанды, еще говорили, что на Сычева работают стэлмены.
С другой стороны, если бы он был связан с наркотиками и виртуальной психотропикой, его расстреляли бы еще в самом начале войны – тогда с этим было строго. Да и за контрабанду, львиную долю которой составляли запрещенные и у нас, и у грейтов хай-арморовские штучки, Сычеву бы не поздоровилось.
Получалось одно из двух: либо он сумел выкрутиться и попросту сбежал сюда, исповедуя принцип «с фронтира выдачи нет»; либо не так страшен черт, как его малюют, и он – обычный мафиози средней руки, на здешнем безрыбье ставший главарем у наших уголовников.
Впрочем, по поводу безрыбья – это я погорячился. Среди желторобников хватало претендентов на пахановскую шконку, или как там у них говорят? Те же грейты из Пенемюндского лагеря, отмороженные на всю голову, или стэлмены, которые вообще никогда и никому не подчиняются, кроме своих Поводырей.
В конце концов я сам себя успокоил: нас больше, у нас есть организация, есть оружие и технологии. У Сыча ничего этого нет. И то, что его люди идут к нам, говорит о главном: дни желторобной вольницы сочтены.
Кондратьев целыми днями пропадает в своей лаборатории. Мигель Тежу принес Шерхелю список необходимых ингредиентов, и у Зигфрида глаза на лоб полезли.
– Ну, древесный уголь – это я еще понимаю, – жаловался мне немец. – Но где я возьму селитру? А серу? А ацетон? Шайсе! Хорошо еще, что Чжао, между нами, большая умница, хоть и китаец, подключился. Что-то они там сумели изобразить, пошли поглядим.
Испытание взрывчатки назначили на полдень. Все свободные от работ члены Сокола собрались на одном из каменистых холмов, в сотне метров от лаборатории. Хмурый и взволнованный Кондратьев, покусывая ус, возился на склоне, укладывая в заранее вырытую яму медный тубус с зарядом. Чжао тем временем стыковал между собой тонкие трубки, набитые горючей смесью. Детонаторов у наших взрывников не было, и огонь по трубкам должен был дойти до взрывчатки и подорвать заряд.
Завалив тубус землей и камнями, Кондратьев махнул нам:
– Ложитесь!
– Они что, атомную бомбу смастрячили? – пошутил Гриша Панкратов, но послушно лег вместе с остальными.
Чжао и Мигель спрятались в специально отрытом окопчике, Кондратьев с факелом в руке постоял несколько секунд, размашисто перекрестился, поджег запал и сиганул к своим коллегам за бруствер.
Огнепроводные трубки задымились, и тут грянуло с такой силой, что я мгновенно оглох. Взрывная волна шевельнула волосы, на месте закладки заряда вырос высоченный столб земли, во все стороны полетели камни. Султан пыли повис в воздухе и медленно поплыл в сторону завода. Мы поднялись на ноги, ошарашенно переглядываясь, а тяжелое эхо все гуляло между холмами.
– Получилось! – Я услышал ликующий голос Кондратьева как через стекло со звукоизоляцией. – Есть! Есть взрывчатка!
– Ну и ладненько, – сдержанно улыбнулась Акка, повернулась к Борчику, который испуганно приглаживал редкие волосики на выпуклом черепе. – Запишите: моим приказом лейтенанта Кондратьева поощрить и присвоить очередное воинское звание. Все, господа, работайте…

29 ноября 2204 года

Сегодня Чжао продемонстрировал членам Сокола небольшую фабрику, разместившуюся под двумя навесами на краю леса, у реки. Фабрика производила… бумагу. Да, самую настоящую бумагу, правда, не особенно белую и ровную, ну да это мелочи.
В последнее время с бумагой у нас возникли проблемы. Запасы всевозможных бланков, обнаруженные в модуле и предназначавшиеся для администрации колонии, подошли к концу, а привычная пленка, которой было много, не годилась – аспидова кровь не оставляла на ней следов.
Вообще аспиды стали нашим спасением, иначе, боюсь, нам пришлось бы использовать технологии древних шумеров и писать на сырой глине, так как графита на Медее обнаружить не удалось, по крайней мере пока.
Эти медлительные зверьки с устрашающей внешностью, за которую и удостоились грозного названия, встречались на плато всюду, но особенно много их водилось в лесных зарослях. Поймать аспида можно голыми руками. В пищу он не годится – мясо горчит и имеет неприятный запах, но вот аспидова кровь оказалась великолепными чернилами, в меру густыми, темно-синего цвета. Эти чернила не имели яркого запаха и после того, как высыхали, практически не смывались водой. В общем, с тем, чем писать, никаких проблем не было. А вот на чем…
Так что сморщенный китаец как раз вовремя реанимировал технологии раннего Средневековья, как он нам объяснил. В качестве исходного материала Чжао взял растущую в изобилии в сырых лесных низинах траву-полосатку. Так ее прозвали за странную окраску высоких, в рост человека, стеблей – серые полосы чередовались с красными и желтыми, точно кто-то специально траву раскрашивал.
Полосатку срезали, размочаливали специальными вальками и полученное волокно вываривали в больших чанах. В итоге получалась серая масса, которую вычерпывали из чанов и сушили на решетчатых медных листах. Чтобы не возникало комков, работницы фабрики, сплошь женщины-китаянки (где их только Чжао насобирал?), разминали бумажную массу руками. Потом сырые листы прокатывали через примитивный пресс с двумя валами, досушивали, и продукт был готов.
Признаюсь – я вначале с недоверием отнесся к этим шероховатым, неровным по краям листам.
– Самолепленная она какая-то… Рвется небось, расползается? – Я тряхнул рукой, в которой сжимал несколько листов китайской бумаги.
– Самолепленная? – усмехнулась Акка. – Что ж, пусть будет самолепленная. Лишь бы на ней можно было писать. Попробуй.
Я попробовал – обмакнул бронзовое перышко в аспидову кровь и вывел: «Самолепленная бумага. Автор – Чжао Жэнь». Чернила легли ровно, не расплылись, при этом на удивление быстро впитавшись. Китаец, наблюдавший за мной, склонив голову, меленько рассмеялся, взял лист, скомкал его, расправил, положил на стол перед Аккой.
– Вот, смотрите, госпожа! Дыр нет, нигде не порвалось. Хорошая бумага.
Акка улыбнулась:
– В самом деле. Вас надо наградить, господин Жэнь. Но пока у нас с этим туго, довольствуйтесь официальным титулом главного инженера-технолога колонии.
– Благодарю, – Чжао, не переставая улыбаться, по-европейски официально поклонился.
…Коллегиально решили, что пришло время карательной экспедиции против хрустальных червей. Лускус, собрав полторы тысячи добровцев, повел их за Перевал. В античервячных доспехах, вооруженные звенчами, они смотрелись грозно и комично одновременно.
– Марш полка Железных Дровосеков, – прокомментировал выступление истребительного отряда Гриша Панкратов.
– Дурак ты, – беззлобно ответил ему кто-то из колонны, уходящей за лимес, – для общей же пользы стараемся…

5 декабря 2204 года

Контуры нашей колонии видны все отчетливее. Они проявляются сквозь хаос и неразбериху, как на верфи сквозь нагромождения стапельных конструкций и монтажных ферм со временем проступают очертания корпуса спейсера.
Я стою у стены на Перевале, у нашего лимеса, где мы сражались с хрустальными червями, отстаивая свое право на жизнь. Передо мной лежит плоскогорье – форпост человечества на Медее. Справа, там, где лента дороги, ведущей от Медных гор, упирается в заводские корпуса, дымят трубы и блестят под лучами Эос новенькие крыши цехов. От излучины Безымянки тянется шлейф черного дыма – это работает паровой насос. Прямо, за зданиями больничного комплекса и школы, тянутся на восток ровные, прямые, как стрелы, улицы поселка с новыми домами. Пока их немного, и большинство колонистов живут в старых хижинах, но – лиха беда начало!
В сиреневой дымке, в дрожащем мареве дня почти не видно поселение желторобников, лагерь, как его именуют и они, и мы. Туда тоже ведет дорога, обычная, не вымощенная плитами. По ней ежедневно пылят сотни людей – утром на работу, вечером – с работы. Видимо, с едой у желторобников стало совсем плохо, а добровцам полагается обязательное питание и дополнительный паек для членов семей.
Дозорный со стены кричит дежурной страже у ворот – с равнин возвращается группа охотников. Вооруженные арбалетами, производство которых наладил Шерхель, такие группы ежедневно уходят за перевал. Благодаря их стараниям колония постоянно имеет свежее мясо.
На прыгунов мы больше не охотимся – этих удивительных зверей колонисты теперь используют как домашний скот. Но на равнинах обитает множество других животных. Например, альбы – тонконогие, быстрые существа, напоминающие земных антилоп. У альб длинные шеи молочно-белого цвета и серый чепрак на спине. Они, как и прыгуны, – сумчатые, и, возможно, в будущем биологи выяснят, что это родственные виды.
Помимо альб, охотники часто привозят туши шерстяных свиней (на самом деле эти звери больше похожи на сурков-переростков, но название прижилось), ногоедов (это небольшие травоядные существа, у которых голова расположена между передними лапами, и когда они кормятся, возникает ощущение, что звери обгладывают собственные ноги) и топотунов (неуклюжих длиннорылых животных, все тело которых покрыто наростами и шишками). Вообще животный мир Медеи довольно разнообразен, но пока нам не встречались крупные хищники, за исключением хрустальных червей и аллимотов. О последних следует сказать особо: эти громадные твари оказались до изумления примитивными существами. Охотятся аллимоты так: заметив стадо прыгунов или альб, зверь распахивает огромную пасть и мчится по степи прямо к своей добыче, развивая приличную скорость. Травоядные, завидев аллимота, разбегаются кто куда, и хоть одна особь да окажется на пути у хищника. Человеку же, чтобы избегнуть встречи с этим страшилищем, достаточно просто отойти в сторону – атакующий аллимот ничего не видит перед собой и обязательно промахнется. А поскольку размеры и вес его весьма приличные, повторную атаку аллимот предпринимает обычно только через несколько минут – ему банально нужно отдохнуть.
Возвращаясь с Перевала, столкнулся с группой колонистов, идущих от Обрыва. Я слышал, что там, примерно в том месте, где когда-то прыгнул в бездну несчастный Минхас Багика Синх, есть что-то вроде храма или святилища, посвященного всем погибшим во время катастрофы, и многие ходят туда, чтобы вспомнить о родных и близких людях, ставших жертвами Медеи.
От нестройной толпы отделилась хрупкая фигурка и двинулась в мою сторону. Вскоре я узнал ее – Медея. Узнал и тут же разозлился. Ну вот, опять! Опять непонятный разговор ни о чем, полуфразы, полувздохи… Нет уж, пора с этим что-то делать. Как там раньше это называли? Отшить, кажется? Вот и мне надо отшить эту гречанку. Раз и навсегда!
– Здравствуй. – Девушка приветливо улыбнулась, сверкнула глазищами, и весь мой пыл куда-то испарился. Но я все же продолжал хорохориться, поэтому ответил, как мне показалось, независимо и грубовато:
– И тебе не хворать.
– Ты очень занят, Кли-им…
Это ее «Кли-им» всегда обезоруживало меня, вот и теперь ладони стали влажными и неожиданно запылали уши. Хорошо, что их не видно под отросшими волосами…
– Сейчас все заняты, Медея. Ты же знаешь – мы переделываем планету под себя. Кстати, наш комендант сказала…
– Наш комендант. – Девушка улыбнулась, немного печально и даже, как мне показалось, презрительно. – Ты не можешь забыть эту женщину, Кли-им. Но у вас с ней все в прошлом, а в будущем она принесет тебе только зло.
– У нас с тобой тоже ничего не будет! – почти крикнул я. – Перестань ходить за мной. Ты мне не нужна, понимаешь?
Она снова улыбнулась.
– Как мужчина может понимать, нужна ему женщина или нет? Мужчина умеет делать и решать. Понимать – удел женщин…
– Ну, это же смешно, – несколько успокоившись, я заговорил тише. – Ты – еще совсем девочка, я – взрослый мужик. У меня дел по горло, я поесть-поспать не успеваю, а тут ты…
Она тряхнула волосами и подошла совсем близко. Черт, эти волосы… Как крыло ночной птицы. Нет, как сама ночь. А глаза… бездна, темная, непроглядная… «Колдунья она, что ли?» – в который раз мелькнула у меня мысль.
– Ты боишься меня, Кли-им… – тихо пропела Медея. – Большой человек, мужчина, ты боишься меня, как боялся своей судьбы всю жизнь. Теперь судьбы нет. Есть Медея. Есть я. Мы будем вместе. Не сейчас. Не завтра. У нас будут дети. Дом. Жизнь. Иди, Кли-им. Все уже случилось. Твой путь ждет тебя. Иди!
И она, вдруг толкнув меня кулачками в грудь, развернулась и бросилась прочь.
Я стоял, ошарашенный и действительно несколько испуганный. Девочка явно не в себе… С другой стороны, это ее искусство завлекать. Черт, а ведь если бы она захотела, я, пожалуй, пошел бы с ней куда угодно и сделал все, что она пожелает!
Вот тебе и маленькая гречаночка. «Твой путь ждет тебя». Какой путь? Куда? Или это все последствия ай-ти-голодания?
Нет, надо работать. Работать, работать и еще раз – работать. Что там у нас на очереди, о чем говорили на последнем Соколе? Кажется, средства связи… Та-ак, что тут можно придумать… Какая была связь в Средние века? Гонцы, скороходы… не то. Голубиная почта, столбы дыма, там-тамы у негров в Африке… это уже теплее. Правда, голубей тут нет, но можно попробовать приручить черных чаек. Там-тамы – это вообще здорово. Передача сообщений на расстоянии. Вот только нужна тишина, а как тут, на заводе, скажем, ее добьешься?
И тут меня в буквальном смысле слова осенило. Далеко внизу, у двухэтажного здания школы, добровцы сгружали с повозки свежеотлитые листы меди для крыши. Луч Эос отразился от еще не успевшего окислиться листа и резанул мне по глазам.
– Световой телеграф! – вслух сказал я. – Ну конечно! Как его, бишь… гелиограф? Зеркала на мачтах, система тросов и азбука, построенная на сочетании коротких и длинных вспышек. Это же было, это использовалось, я читал! Ай да Клим, ай да коллега Александра Сергеевича!
И выкинув из головы черноволосую Медею с ее пугающими пророчествами, я устремился к заводским воротам – надо было обговорить все с Шерхелем и Чжао…

12 декабря 2204 года

На Соколе обсуждали поисково-разведывательную экспедицию. С тем, что нужно попытаться найти Первый малый модуль, никто не спорит. Вопрос в другом: как это сделать?
Копий сломали – целый лес, но в итоге уперлись в неразрешимую проблему транспорта. Пешая экспедиция затянется на месяцы; прыгуны не выход, они передвигаются немногим быстрее человека, за исключением коротких рывков, позволяющих им удирать от хрустальных червей.
Шерхель предложил построить паровой экипаж и использовать его. Упрямый немец гнул свою линию, несмотря на то что Петр Янович быстро рассчитал, что вес агрегата не позволит тому быстро передвигаться в условиях мягкой почвы здешних равнин.
И вот, когда уже все буквально охрипли от споров, молчавший всю дорогу Никита Чернышов поднялся из-за стола, обвел присутствующих тяжелым взглядом и негромко сказал:
– Идти, ехать… лететь надо!
– Вы предлагаете построить медный стратолет? – с ехидцей в голосе осведомился у Никиты Желтовский.
Чернышову тон Петра Яновича не понравился. Он набычился, несколько секунд помолчал и ответил:
– Дирижабль. Я предлагаю построить низковысотный дирижабль с открытой гондолой. По типу дирижабля Жиффара. Паровой двигатель, мягкая оболочка, при попутном ветре ставятся паруса. Ну, и есть кое-какие идеи касательно увеличения подъемной силы.
– Вы строили дирижабли? – немедленно спросил Петр Янович. Вопреки моим ожиданиям, Никита кивнул утвердительно.
– Строил. Еще курсантом. У нас был клуб аэронавтов. Монгольфьеры, газовые аэростаты, махолеты… Я знаю, о чем говорю.
Зигфрид Шерхель, потирая руки, вдруг заулыбался:
– А что? Идея перспективная. Компактный паровой двигатель, экономичный и эффективный. Мы бы попробовали, да, уважаемый Чжао?
Китаец, как всегда немногословный, кивнул. Все зашумели. Одни размахивали руками, доказывая, что такой дирижабль невозможен в принципе, другие соглашались с Чернышовым. Желтовский, задумавшись, что-то писал в блокноте.
– Я сразу выделю узкие моменты, – уверенно басил Никита. – Во-первых, газ для аэростата. Во-вторых, материал для оболочки. В третьих, термошар…
– Э-э-э, простите, как вы сказали? – оторвавшийся от своих записей Петр Янович вопросительно смотрел на Чернышова. – Термо что?
– Термошар, – ответил Никита. В помещении вдруг стало тихо, все прислушались к тому, что говорит лейтенант. А он продолжил, рукой рисуя в воздухе округлые линии: – Так называется нагреваемая сфера, расположенная внутри аэростата. Дело в том, что для повышения температуры, а следовательно, и подъемной силы дирижабля до необходимого уровня нужны современные, высокотехнологичные горелки. У нас таких нет, и сделать их мы не можем. Кроме того, у нас нет инертных газов и установок для их добычи и сжижения. В лучшем случае мы сумеем произвести что-то тяжелое. При помощи архаичной печи или жаровни мы сможем нагреть довольно небольшой объем. Но если поместить внутри газового аэростата сравнительно небольшую сферу из материала с хорошими теплопроводными свойствами и подавать в нее нагретый воздух по специальному жаропроводу, газ будет нагреваться от стенок термошара и поднимать дирижабль вверх. Мы делали экспериментальную модель такого судна. Она летала.
Чжао одобрительно цокнул языком и тоже сделал несколько пометок на листе бумаги.
– Оболочку из прыгуньих сумок можно скроить, – неожиданно пробурчал Прохор Лапин. – У нас мужики их вялят, мнут и сапожки пацанам да девкам шьют. Крепкие и легкие получаются.
Акка протянула руку к колокольчику, коротко прозвонила. Воцарилась тишина.
– В рабочую группу по созданию дирижабля для экспедиции назначаются Шерхель, Чжао, Желтовский, Лапин, Чернышов и…
Она поискала глазами, нашла меня, едва заметно кивнула.
– …и Елисеев. Начальник группы – Чернышов. Руководителем экспедиции назначается Елисеев. Завтра к вечеру мы должны получить техническое обоснование проекта дирижабля, а также соображения Елисеева по составу, маршруту и материальному обеспечению экспедиции. Все, заседание Совета колонии окончено.
Я скрипнул зубами. Если бы не уверенность, что роботы на Медее функционировать не могут, я бы решил, что Акка – биоид. Все четко, точно, уверенно и правильно. Правильно, черт возьми! Кому еще лететь, как не мне? Из всех членов Сокола я – самый заурядный, самый заменяемый человек, не отягощенный уникальными знаниями, умениями или авторитетом среди соплеменников. Так что случись чего – исчезновение Клима Елисеева никак не скажется на выживаемости колонии. Строить дорогу к копям у Медных гор могут и другие. Акка просчитала все и приняла максимально прагматичное решение. Но его скрытую подоплеку понимал, похоже, только я.
«Но вот хренушки! – с непонятной самому себе злостью подумал я. – Возьму с собой Игоря Макарова. Не дадут – вообще никуда не полечу».
Не одному мне решение Акки пришлось не по вкусу. Чернышов нахмурился, протиснулся к ней мимо выходящих членов Сокола и принялся что-то горячо доказывать. Акка внимательно выслушала лейтенанта и спокойно повторила:
– Старшим полетит Елисеев. Ты, лейтенант, нужен здесь.
Воцарилась тишина. Я отчетливо услышал, как Чернышов скрипнул зубами. Но он не хуже меня знал – приказ есть приказ, и перечить нашему коменданту – дело гиблое. Сжав кулаки, Никита с каменным лицом пошел к выходу.
На улице я догнал его. Никита сердито отвязывал оседланного прыгуна – он собирался ехать к сибирякам Лапина, смотреть материал для оболочки дирижабля.
– Ты чего злишься?
– А, счастливчик, – Чернышов ожег меня взглядом через плечо. – Строить мне, а полетишь ты…
– Ты чего, заболел? – Я дернул лейтенанта за рукав, разворачивая его к себе лицом. – Ну-ка, давай выкладывай, в чем дело!
Но Чернышов не успел ничего сказать – над плоскогорьем раскатисто прогремел мощный взрыв. У нас под ногами дрогнула земля, прошелестела взрывная волна, а за заводскими трубами в небе поднялось огромное пылевое облако.
– Лаборатория! – хором вскрикнули мы и сорвались с места.
Побросав работу, отовсюду сбегались люди. Сверху сыпался песок и мелкие камни. Мы обогнули заводскую ограду и увидели огромную воронку на том месте, где стояла лаборатория. Визжал раненый прыгун. Чуть поодаль, прямо на земле, сидели Игорь Макаров и Чжао. Китаец тряс головой, непривычно бледный и серьезный. Игорь растеряно улыбался.
– П-представляешь, мы м-минуту назад у них б-были… – сказал он, увидев меня, – я т-только с к-копей приехал, Ч-чжао встрет-тил. З-зашли, п-поговорили. В-вадим новую смесь п-придумал, они с М-мигелем р-радовались… И в-вот…
Тем же вечером состоялись похороны. Точнее, хоронить практически было нечего – мы нашли лишь несколько, как пишут в криминальных хрониках, «фрагментов тел». На могиле поставили памятник – медный обелиск с вплавленными в металл кусками камня с того места, где стояла лаборатория. Гроб с останками старшего лейтенанта ВКС Вадима Кондратьева и геофизика Мигеля Тежу опустили в яму, и тысячи звенчей взметнулись над толпой, своим звоном салютуя нашим погибшим товарищам.
Возвращаясь с похорон, Шерхель сказал мне:
– Это как удар под дых. Вроде только все стало нормально – и вот…

24 декабря 2204 года

Судя по нашему календарю, скоро Новый год. По этому случаю у здания Сокола на площади поставили большую каменную сосну, и ребятишки из поселка под руководством учителей и воспитателей весь день наряжали ее.
Заканчивается монтаж гелиографов, сделанных по нашим с Зигфридом чертежам. Один уже установлен на крыше литейного цеха, второй – на половине дороги к копям, третий как раз сегодня укрепляют на вышке, пристроенной к дому Совета колонии. Толя Кислицын набрал группу светосигнальщиков и обучает их азбуке Морзе. Акка приказала в обязательном порядке освоить азбуку всем членам Сокола, так что вечерами мы теперь «ходим в школу».
На площадке, расположенной позади заводских цехов, арбайтеры выстроили стапель и уже приступили к сборке гондолы. Чжао, оправившийся после взрыва, колдует над жаровней, довольно-таки сложным механизмом, включающим в себя небольшую паровую машину и воздухонагреватель. Чернышов, как ответственный за создание дирижабля, днюет и ночует на стапеле. Похоже, что к середине января наш «Кондор» – почему-то Акка настояла на этом названии, хотя я предлагал «Странник», а Макаров – «Стремительный» – сможет подняться в воздух.
Игорь сильно переменился после смерти Кондратьева и Мигеля Тежу. Геофизик стал замкнутым, угрюмым. Если раньше он, занятый на копях, не особо горел желанием лететь со мной, то теперь сам начал интересоваться ходом постройки дирижабля, и похоже, ему хочется поскорее покинуть наше плоскогорье.

30 декабря 2204 года

Мы находимся на Медее достаточно долго, чтобы понять, что в этих широтах разброс температур в течение года весьма невелик. За три с небольшим месяца холодало лишь однажды, во время нападения хрустальных червей, да и то назвать это понижение температуры серьезным похолоданием как-то язык не поворачивается – даже ночью пар изо рта не шел, а стало быть, температура не опускалась ниже пятнадцати градусов по Цельсию. Все остальное время стоит курортная теплынь, скорее всего где-то около двадцати пяти – двадцати семи градусов.
Утром возвращался со стапеля и встретил Желтовского. Профессор весь в планах и идеях. Утверждает, что после того, как мы освоим производство стекла, он сумеет соорудить термометр. Я возразил ему, намекая, что практической пользы от такого термометра немного, ибо он неоткалиброван и будет показывать весьма неточно. Но Желтовский меня уел, сообщив, что рассчитает шкалу и нулевую отметку во время вояжа в горы, к которому он усиленно готовится.
– Все очень просто! – ероша волосы, с воодушевлением говорил Петр Янович. – Когда экспедиция достигнет высокогорья, где лежат снега, я произведу замеры. Как только вода в контрольном сосуде замерзнет – я отмечу «ноль». Далее измерю собственную температуру и отмечу тридцать семь градусов. После этого останется лишь разграфить шкалу – и термометр готов!
На берегу Безымянки я неожиданно наткнулся на Никиту Чернышова. Лейтенант лежал на камнях, заложив руки за голову, и смотрел в небо, следя за кругами, которые описывала одинокая черная чайка.
– Здорово! Загораешь? – Я уселся рядом. – Сегодня вечером Чжао с Шерхелем обещали продемонстрировать в действии паровую машину для дирижабля.
Чернышов вздохнул и ничего не ответил. Помолчав какое-то время, он наконец произнес:
– Везет тебе, Клим.
– То есть? – не понял я.
– Понимаешь, сержант… устал я. – Никита сел и посмотрел на меня. – Я же – летун. Орбитальщик. Про Церерскую бойню слышал? Вот после нее меня и списали. А до этого я четыре года… И на «Грозном», и на «Сталинграде», и на «Смоленске». Ходил сперва на «Радонежах», это тяжелый истребитель, спарка, штурманом, потом пересел на третий «Святогор», их еще «шестоперами» называют, за шесть килей… Как я летал, сержант! Когда звучит команда и твоя машина срывается со стартовых направляющих, сердце замирает. Потом – раз! – и пошел! Вниз, вниз, а вокруг плазма, облака белые, звезды сверху, и такой простор. Ты не поймешь… Не обижайся, но это надо испытать самому. И если ты хоть однажды сам вел машину на боевое, сам бросал ее в плотные слои, сам вел огонь – этого ты уже никогда не забудешь. Наверное, так же наркотики действуют. Один раз поймал кайф – и всегда хочешь еще, еще…
Там, на Церере, мой «шестопер» получил два «нагля» в оперение. Повреждения ерундовые, мне бы на базу, на «Смоленск» ковылять потихонечку, благо ребята раскромсали вышедшее нам на перехват авиакрыло «Гризли» в клочья. Осталось бомберы посшибать – и плацдарм спасен, можно начинать переброску войск. Ну, я, дурак, тоже полез… Увлекся, забыл, что маневренности с покоцанными килями никакой. И влетел под импульс кормовой батареи «трехголового» – были у Коалиции такие тяжелые орбитальные бомбардировщики с тремя фюзеляжами… Как катапульта сработала – не помню. Меня по маяку нашли, спустя шесть часов. Госпиталь, аттестационно-медицинская комиссия… В общем, к «полетам, связанным с гравитационной нагрузкой, не годен…». Гады. Я дождался в коридоре самое главное светило, говорю ему: «Доктор, это что же, навсегда? А как же регенерационная медицина?» А он мне: «Молодой человек, я бы вам не советовал. Но поскольку возможности человеческого организма безграничны и до конца так и не познаны, надежды я вас лишать не буду. Давайте снова встретимся через пару лет, посмотрим, как у вас будут обстоять дела».
Пару лет! И это при том, что я поначалу каждую ночь летал! Тяжело было. Я в глубинники пошел, на «Русь» эту попал. Но дальний космос – это не то. Никаких ощущений. Сидишь в металлической коробке, в огромном герметичном ящике. Везде – приборы, все – по показателям. Сто световых туда, двести – сюда. Тоска зеленая…
Ты знаешь, сержант, когда модуль грохнулся и все случилось, я в какой-то момент обрадовался даже – вот где я полетаю-то! Ведь со временем появится же здесь энергия, электромагнитность эта треклятая, все на круги своя придет. Ну, и будет у колонии своя авиация, а потом и орбитальники, внеатмосферники. Тут-то я и пригожусь, тут-то меня никто не сможет отодвинуть. А видишь, как вышло. Веришь, нет, я вот руку готов отдать, чтобы вместо тебя полететь на этом дирижабле. Но об-сто-я-тель-ства, мать их…
– Ты это, лейтенант… – Я сглотнул. Никогда не подозревал я в вечно мрачном Чернышове таких вот эмоций, скрытых глубоко в душе бывшего пилота. – Мы ж не на один раз летим. Вернемся – полетаешь еще. Да и другие аппараты будут. Может, и паровой самолет сделаем или еще что.
– Да ладно, – отмахнулся он, провел ладонью по лицу, словно стирая что-то, и спустя несколько секунд передо мной уже был прежний лейтенант Никита Чернышов, заместитель военного коменданта колонии Земной Федерации на Медее.

1 января 2205 года

С Новым годом!
Праздник прошел на ура. Были и торжественная речь Акки, скрупулезно запротоколированная Борчиком, и большой банкет, на котором вместо шампанского мы пили шипучую сладкую брагу из «черных вишенок», и танцы под разухабистый оркестрик, в основном состоящий из разнообразных труб и рожков; вечером Чжао побаловал малышню роскошным фейерверком.
Сибирячки под недреманным оком Прохора Лапина закончили кроить оболочку дирижабля, Чернышов – возиться с термосферой. Скоро, уже совсем скоро наш «Кондор» поднимется в воздух. Начинаю мандражировать – все же лететь в неизвестность несколько страшновато…

5 января 2205 года

Растянутая на шестах оболочка, с легкой руки Шерхеля прозванная грандбаллоном, похожа на шкуру доисторического чудовища, сказочного дракона. Петр Янович изготовил из сока «синего дерева» некое подобие клея и сейчас с помощью арбайтеров промазывает швы.
Я вместе с Игорем Макаровым и Цендоржем корплю над списком экспедиционного имущества. Поскольку мы жестко ограничены в плане веса, приходится по десять раз все перепроверять и пересчитывать.
Вечером вернулись «железные дровосеки» Лускуса. Отряд не понес потерь от хрустальных червей, но два человека серьезно пострадали в схватке с аллимотом.
– Скопления червей мы обнаружили у реки, которая течет вдоль хребта, окаймляющего равнину с юга, – докладывал на Соколе усталый, но довольный Лускус. – Хребет я назвал Экваториальным – он тянется, как мы поняли, вдоль экватора Медеи и уходит в неизведанные дали на западе. Не удивлюсь, если это окажется сплошное опоясывающее планету кольцо из гор. Впрочем, я отвлекся. Стало быть, черви в ожидании сезона дождей кучкуются в долинах, там, где влажно: на берегах рек, под сенью густых лесов. Они очень вялые, малоподвижные и субтильные какие-то. Дохлые, одним словом. Резать их просто, опасности никакой. Но хочу вам доложить, граждане колонисты, руки бойцов махать устали. Мы на глазок выкосили миллионов пять, а то и шесть этих тварей. Когда уходили, вонь над рекой стояла – хуже, чем на аидских Гнилых болотах.
– Вы истребили всех червей, – уточнил Желтовский, – или для науки что-то осталось?
Лускус рассмеялся, повернул голову, чтобы увидеть Петра Яновича.
– Не волнуйтесь, профессор, там, в отрогах и ущельях, есть еще места, куда не ступала нога человека. Так что как бы через год-другой не пришлось вторую истребительную экспедицию снаряжать. Ну, а пока можно более-менее успокоиться – повторный штурм нам не грозит.

11 января 2205 года

Чжао спорит с Чернышовым и Желтовским по поводу газа-наполнителя для грандбаллона. Водород мы получить не можем, стало быть, придется использовать что-то другое. Остановились на так называемом светильном газе. В старину его получали из каменного угля и действительно использовали для аэростатов. У нас угля нет, но Желтовский сказал, что попробует получить нечто подобное путем сухой перегонки горючих сланцев.

14 января 2205 года

Опыты Желтовского дали неожиданный результат. Сланец, нагретый в герметичном бронзовом шаре, начал испускать аммиак, причем в больших количествах. Поскольку этот газ вдвое легче воздуха, а выбирать нам не приходится, решили остановиться на нем. Но для того, чтобы наполненная аммиаком оболочка дирижабля смогла поднять гондолу с жаровней, тремя пассажирами, достаточным количеством топлива и припасов, размеры грандбаллона нужно увеличить как минимум втрое. Похоже, наш вылет откладывается…

16 января 2205 года

Грандбаллон пришлось делать заново, забив для этого тысячу с лишним прыгунов. Распяленные на колышках шкуры источают жуткий запах; между ними ходят женщины с ведрами, время от времени разбрызгивая воду, иначе шкуры пересохнут.
Желтовский и Шерхель подготовили несколько перегонных шаров. Со стороны, издали, стапель и его окрестности напоминают вполне себе современную, технологически продвинутую планетарную станцию. Ряды желтых шкур походят на элементы солнечных батарей, подмостки и шесты стапеля – на антенны дальней связи, а блистающие золотом шары – на камеры гравитационных накопителей. Не хватает только цилиндрической башни реактора поодаль и стандартных блоков жилых модулей.
В филологии есть такое понятие – омонимы. Это когда слова звучат полностью одинаково, хотя обозначают совершенно не связанные друг с другом вещи. Вот и мы создали тут некий визуальный омоним. Выглядит как планетарная станция, а на деле является площадкой для постройки примитивного летательного средства…

21 января 2205 года

Был на стапеле. Дирижабль начинает походить на воздушное судно. Пухлый грандбаллон (нечто огромное, аморфное, амебообразное), оплетенный сеткой, колышется над открытой гондолой, напоминающей узкую лодку. Жаровня уже установлена, арбайтеры монтируют жаропровод, по которому горячий воздух будет поступать в термосферу.

25 января 2205 года

Мне страшно на это смотреть. Гигантская желто-бурая туша грандбаллона нависает над заводскими цехами. Гондола на фоне этого монстра выглядит крохотной скорлупкой. От раскаленных перегоночных шаров идет нестерпимый жар, клубы дыма пятнают небосвод, пронзительный запах аммиака бьет в нос уже на подходе к стапелю. Думаю, если бы неведомые силы перенесли сюда, к нам, какого-нибудь средневекового жителя Европы, монаха, алхимика или живописца, он решил бы, что попал в преисподнюю.
По шлангам, изготовленным частично из оболочки кабелей посадочного модуля, частично – из кишок прыгунов, аммиак поступает в грандбаллон. Рабочие, стоя на самых верхних мостках, с помощью шестов удерживают шланги, не давая им выпасть из расположенного снизу оболочки и стянутого для верности тросом огромного «соска». Люди меняются каждые двадцать-тридцать минут, и все равно многие не выдерживают и теряют сознание раньше – от жары и запаха аммиака.
К вечеру туго накачанный газом грандбаллон начинает рваться ввысь с такой силой, что лопаются канаты.
– Петр Яныч, глуши свои коптильни! – орет сверху Чернышов. – Хорош!
Эос медленно клонится к горизонту. «Сосок» натуго стягивают с помощью лебедки, обрезанные шланги летят вниз. Они похожи на обезглавленных змей, анаконд или удавов.
У стапеля собирается народ. Никита лезет в гондолу, ему по цепочке передают мешки с балластом. Акка снизу показывает – спускайся. Чернышов отрицательно качает головой и скалит зубы. Я его понимаю. Честь первым подняться в небо Медеи лейтенант Чернышов не уступит никому.
По сигналу Никиты арбайтеры синхронно обрубают канаты, и «Кондор» стремительно взмывает вверх. Толстый страховочный фал, сплетенный из многожильных кабелей, разматывается с такой скоростью, что начинает дымиться барабан лебедки. Дирижабль на глазах уменьшается; лучи Эос освещают его тугие бока, и кажется, что в небе парит золотая фасолина.
– Смотри-ка, – утирая пот, говорит мне Желтовский, – получилось. А я ведь, грешным делом, не верил…
На высоте двух километров Никита запускает паровую машину дирижабля. До нас, замерших в благоговейной тишине, доносится стрекот пропеллера. Он выведен за корму гондолы и работает от турбинки, помещенной под днищем жаровни. «Кондор» начинает медленно двигаться на север, постепенно забирая к востоку. Кто-то в толпе орет по-русски:
– Ура! Ур-р-ра!!
И тут же все подхватывают, в воздух летят шапки, рукавицы.
– Клим! – Акка подходит ко мне, улыбаясь. – У тебя все готово к отлету?
– В общем и целом.
– Тогда послезавтра утром, если у этого упрямца, – она кивает на возвращающийся дирижабль, – не будет замечаний, вы и отправитесь.

26 января 2205 года

Замечания у Никиты все же нашлись. Когда «Кондор» закончил первый полет и три десятка человек с помощью ворота притянули дирижабль к земле, то первое, что мы услышали от Чернышова, было:
– Рулей не слушается совсем. Скорость маленькая, потока нет. Надо паруса ставить. Боковики и центровик один. Иначе ерунда получится.
И началась эпопея по устройству такелажа для нашего «Кондора». После долгих споров решили сделать две подвесные реи по бокам от грандбаллона, к которым крепились косые паруса-боковики, а центральный, ходовой парус, треугольный и по размеру равный половине теннисного корта, разместили в носовой части дирижабля на манер старинного паруса-артемона.
Игорь Макаров, оказавшийся большим любителем парусного спорта и, по его словам, обошедший на яхтах все Средиземноморье, заметно повеселел, когда выяснилось, что «Кондор» будет иметь парусное вооружение. Дело в том, что Макаров все же не особо рвался в воздухоплаватели.
– Клим, ну ты пойми, – не раз и не два убеждал он меня в предыдущие дни. – Я же геофизик, я по земле ходить должен. Ну, пусть не ходить, пусть ездить. А если и летать, то на чем-нибудь современном, комфортном и безопасном: на леталке, на гравилете, на геликоптере, в конце концов.
Я стыдил Игоря, обзывал его консерватором и рожденным ползать, однако только паруса смогли сломить нежелание Макарова стать членом команды «Кондора». Что же до Цендоржа, то он воспринял известие о полете с традиционной сдержанностью восточного человека, хотя я точно знал, что монгол рад такой возможности. Дело в том, что их диаспора все больше и больше отдалялась от нас, от общих дел колонии, и на Цендоржа там поглядывали косо, а пару раз даже грозились избить, если он будет продолжать «помогать начальникам».

28 января 2205 года

Осваиваем дирижабль. Честно скажу, когда я вместе с Чернышовым первый раз поднялся на «Кондоре», у меня захолодело в желудке, во рту стало сухо, а ноги задрожали самым постыдным образом. Макаров оказался прав – одно дело, когда ты сидишь в удобном кресле леталки и смотришь на проплывающий внизу пейзаж через панорамный иллюминатор, и совсем другое, когда от бездны, вдруг разверзшейся под ногами, тебя отделяет несколько слоев коры каменной сосны, из которой и была сработана гондола.
Поначалу я боялся сдвинуться с места, а любое движение дирижабля, сопровождаемое скрипом снастей и раскачиванием гондолы, приводило меня в состояние, близкое к обморочному. Чернышов, по хозяйски расхаживающий взад и вперед, лазящий по вантам, подтягивающий такелаж, посматривал на меня с улыбкой, но ничего не говорил.
Ко второму полету я несколько освоился и уже начал поглядывать через борт, на плывущую внизу пеструю землю.
– Тут рецептов нет, привыкнуть надо, – сказал мне Никита, когда мы с ним поднялись в третий раз. – Давай, лезь ставить правый боковик, поворот будем отрабатывать…
И я полез… И лазил потом – и к грандбаллону, и на выносные реи, и к подвязке центровика. Не смогу описать всех тех чувств, которые сотрясали мою нервную систему в эти моменты, как не смогу исчислить объемы холодного пота, пролитые мною. Но зато когда в очередной раз мы взяли с собой Игоря и Цендоржа, уже я свысока и с улыбочкой поглядывал на жмущихся к центру гондолы новоиспеченных аэронавтов.

30 января 2205 года

Постепенно все вошло в норму. Мы более-менее освоили дирижабль, приноровились маневрировать, ловя легкий ветер, и постигли несколько важных правил безопасности, среди которых были: никогда не собираться всем вместе на одном борту; никогда не подниматься выше пяти километров (это было связано с конвекцией. Сильное воздушное течение, существовавшее на этой высоте, могло унести дирижабль неведомо куда); никогда не оставлять жаровню без присмотра, дабы не случилось взрыва котла, так как манометра у нас не было и приходилось время от времени стравливать лишний пар.
«Кондор» больше не рвется ввысь так, как во время первого полета, когда аммиак в грандбаллоне был горячим. Теперь он поднимается вальяжно, как бы нехотя, и чтобы набрать высоту, нужно топить жаровню и разогревать термосферу.
Наконец наступил вечер накануне отлета. Мы еще раз проверили гондолу, переложили вещи и топливо, залили во фляги и бидоны свежую воду. Погода на Медее не баловала нас разнообразием, после ливней, во время которых нас атаковали хрустальные черви, ни одно облачко не омрачило здешних бирюзовых небес. Однако многочисленные ручьи и речушки, стекавшие с гор, не давали растительности высохнуть, и это было еще одним удивительным моментом медейского мироустройства.
Всю ночь я не спал – ворочался, выходил из палатки, в которой продолжал жить, несмотря на то что для работников администрации выстроили специальное здание рядом со столовой.
Сидя на лавке под звездным небом, я уносился мыслями далеко отсюда – в те места, которые нам предстояло посетить. Что ждет нас там? Кого мы встретим? Суждено ли нам вернуться?
Теперь я понимаю, каково было мореплавателям древности. Наверное, они вот так же не спали ночами накануне отплытия, в очередной раз прокручивая в голове – крепки ли суда? Хватит ли припасов? Не взбунтуется ли команда?
Мои мысли прервал шорох шагов. Я поднялся и увидел стройный силуэт, возникший на дорожке, ведущей к поселку.
– Аня?
– Тс-с! – Акка прижала палец к губам. – Не шуми, перебудишь всех.
– Ты чего… не спишь? – шепотом спросил я и тут же понял, насколько идиотски прозвучал мой вопрос.
Она подошла совсем близко, посмотрела мне в глаза и отвела взгляд.
– Клим. Прежде чем ты улетишь, я хотела тебе сказать… В общем, прости меня. Наверное, нужно было все делать иначе. Наверное, я часто бывала не права.
– Аня, ты…
– Не надо. Не говори ничего. Мы не властны над собой, понимаешь? И мы должны быть такими, какими должны. Иначе незачем… незачем жить. Все остальное – не важно.
Она обняла меня, поцеловала, шепнула:
– Прощай!
И быстро ушла своей легкой, стремительной походкой.
Я плюхнулся на лавку, потер лицо руками и понял, что ни черта не понимаю…
Но Акка была не единственным моим гостем, точнее, гостьей в ту ночь. Едва краешек Аконита показался из-за далеких гор на юге, как зашумели кусты и передо мной предстала закутанная в черный платок Медея Киприади.
– Здесь была женщина с холодными глазами, – сказала она вместо приветствия. – Она так и не может отпустить тебя, Кли-им…
– Это не твое дело, – сухо ответил я, не вставая.
– Мое. Я знаю. – Медея улыбнулась. Аконит светил достаточно ярко, и я отчетливо видел влажно блеснувшие зубы девушки.
– Уже поздно. Иди спать. Твои хватятся – переполох будет. – Я почувствовал, что начинаю злиться. Нет, не на нее – на себя.
– Да, я уйду. Но прежде хочу сказать тебе – твой путь будет далек, долог и труден. Но знай: в конце дороги, какой бы длинной она ни оказалась, я буду ждать тебя, Кли-им.
Медея сделала шаг ко мне. Я вскочил и выставил руки:
– Обойдемся без прощальных поцелуев!
– Дурачок, какой же ты все-таки маленький дурачок… – тихо рассмеялась она, и я вспомнил, что вот так же она говорила во время нашей первой встречи.
Девушка ушла. Я посидел-посидел да и полез в палатку – все же надо было заставить себя уснуть, завтра ожидался трудный и насыщенный день. Мысли мои пребывали в совершеннейшем беспорядке, и я не видел никакой возможности хоть как-то разобраться в словах Акки и Медеи. В конце концов решив положиться на «русский авось», я закрыл глаза и принялся считать до тысячи…

31 января 2205 года

Гриша Панкратов, сосед по палатке, растолкал меня на рассвете:
– Давай, поднимайся, донжуан. Уже гонец от Шерхеля был. Пора.
– Почему донжуан? – поинтересовался я, продирая глаза.
– Как – почему? К тебе ж бабы всю ночь шастали – то одна, то другая. Жаль, я не видел кто…
– Это тебе повезло, что ты не видел, а то… – проворчал я.
– А то что?
– Пришлось бы тебя убить, чтобы никого не скомпрометировать, – серьезнее, чем надо, ответил я, умылся и отправился к стапелю.
Отлет прошел довольно буднично. Ну, собрались люди. Ну, подошли Чернышов, Шерхель, Петр Янович, Чжао, Гриша Панкратов, Прохор Лапин, Кислицын, другие знакомые и полузнакомые колонисты. Все жали руки, чего-то говорили, подбадривали, желали удачи.
Потом мы полезли в гондолу. Цендорж растопил жаровню, арбайтеры начали отвязывать страховочные канаты. Я все шарил взглядом по возбужденной толпе, пытаясь увидеть моих ночных гостий – и не находил их.
Ни Акка, ни, что удивительно, Медея не пришли к отлету. Откровенно говоря, меня это расстроило, причем я уже и не знаю, кого я хотел бы видеть больше – госпожу майора или черноволосую гречанку…
Пока я размышлял, начали рубить канаты. «Кондор» вздрогнул, мостки стапеля медленно поплыли вниз. Люди восторженно заорали, я выдавил улыбку и вяло помахал им. Зато Игорь Макаров, свесившись с кормы, был похож на небольшую ветряную мельницу – ему явно нравилось то, как нас провожали. Цендорж, напротив, никаких эмоций не выказывал, ну да ему они были и не свойствены.
И только когда мы поднялись на пятьсот метров и взяли курс на запад, я, слегка отвлекшись от грустных мыслей, вдруг понял, что среди провожающих не было и Лускуса…

1 февраля 2205 года

Наш дирижабль, оправдывая свое гордое имя, мчится вперед, поглощая километр за километром. Всю ночь мы, дежуря по очереди, держали высоту примерно в полкилометра и шли малым ходом, дабы обезопасить себя от возможных и невозможных неожиданностей.
Утром, когда Эос осветила верхушки далеких гор на юге, я распорядился повысить давление в котле и нагреть термошар внутри корпуса «Кондора». Поднявшись таким образом на два километра и увеличив скорость до семи-восьми узлов, мы двинулись на запад, стараясь придерживаться Экваториального хребта.
Свежий ветерок, красоты медейских пейзажей, непередаваемое «чувство дороги», которое знакомо каждому, кто хоть раз отправлялся в путь, оставляя дома тех, кто думает и беспокоится о нем, – все это и в буквальном, и в переносном смысле проветрило мне голову, и жизнь снова стала прекрасной и удивительной.
Цендорж, сидя на корме гондолы, меланхолично почесывался, время от времени подкладывал в топку очередной брикет сланца, отчего из щелей паропровода начинал сочиться густой черный дым.
Мерно стучали шатуны, стрекотали шестерни. Винт за спиной у Цендоржа вращался с низким рокотом, и время от времени мне казалось, что я слышу летящий в отдалении прогулочный геликоптер.
На носу гондолы, подложив под себя спальный мешок из меха прыгуна, развалился Игорь Макаров, внимательно вглядывающийся через одолженный у Желтовского бинокль в проплывающую внизу землю. Впрочем, пока там смотреть было особенно не на что. Огромная равнина, начинавшаяся сразу за Перевалом, все тянулась и тянулась на запад, расширившись так, что Обрыв на севере стал нам совершенно незаметен. Лишь неизменная горная цепь на юге, Экваториальный хребет, в отрогах которого рухнул Второй малый модуль, давала нам более-менее точный ориентир для движения.
Неисчислимые стада прыгунов и альб бродили по равнине, паслись на склонах пологих холмов; животные выстраивались вдоль берегов небольших речушек для водопоя. Несколько раз Игорь замечал и других крупных зверей, незнакомых нам, но тратить драгоценное топливо для того, чтобы спуститься и рассмотреть их, я запретил – у нашей экспедиции имелись более важные и насущные задачи, главной среди которых был, конечно же, поиск Первого малого модуля или спасшихся с него людей.
По своей неистребимой привычке Игорь, сидя на носу гондолы, горланил песни, все больше старинные. Некоторые я знал – слышал в виртуалке или встречал в темной зоне И-нета, некоторые слышал впервые.

Мы летим, ковыляя во мгле,
Мы ползем на последнем крыле.
Бак пробит, хвост горит, и машина летит
На честном слове и на одном крыле, —

пел Игорь, размахивая руками. Цендорж щурил и без того узкие глаза, улыбался – весело!
И вправду – весело! После того ада, что довелось пережить нам в первые недели после катастрофы, после нашествия хрустальных червей, после болезней и тревог жизнь понемногу наладилась. Я уже не боялся за колонистов, оставшихся на плато, – теперь им ничего не угрожало.
Тревожила только одна мысль – где спасатели? Неужели на Земле ничего не могут придумать, чтобы помочь нам? Следом рождались совсем черные предположения, созвучные тем слухам, что распускали желторобники: нас бросили? Забыли? Сознательно обрекли на муки и испытания?
Вряд ли. Медея – отличный плацдарм для создания базы Федерации в здешнем секторе Галактики. По крайней мере на орбите должны были появляться наши корабли. Или не наши – Коалиция наверняка тоже интересуется Медеей, ведь засекли же мы перед посадкой их транспорты! Но тогда где же они? Где, черт возьми?
Внутренний голос подсказывал мне, что за ответами на эти и другие вопросы зияет мрачная тайна, и чем дольше я буду пребывать в неведении – тем лучше.
Тут, словно подслушав мои мысли, Игорь затянул новую песню:

Коль проснешься рано, копыт услышишь стук —
Не дергай занавесочку и не гляди вокруг.
Кто не любит спрашивать – тому и не солгут.
Ты, детка, спи, покуда джентльмены не пройдут.
Если встретишь ты солдат, королевских слуг,
Что ни скажут – примечай, отвечай не вдруг.
Пусть милашкой назовут, ласке их не верь,
Не сболтни, где кто бывал или где теперь!

Двадцать пять лошадок рысью через мрак —
Водка для священника, для писца табак,
Письма для шпиона, шелка для шлюхи тут…
Ты, детка, спи, покуда джентльмены не пройдут!

Если вдруг увидишь – в конюшню вход открыт,
Если в стойле пони взмыленный лежит,
Мать в слезах латает продранный жакет,
Все в порядке, крошка, и вопросов нет.
Топот вдруг в тумане, сапоги стучат,
Не пугайся, крошка, если псы молчат.
Тихо воздух нюхают оба в темноте,
Ничего враждебного в этой суете.
Если все как надо сделаешь, дитя,
Из Парижа кукла будет для тебя.
Новенькое платье, кружев серебро.
Джентльмен запомнит навсегда добро.

Двадцать пять лошадок рысью через мрак —
Водка для священника, для писца табак,
Письма для шпиона, шелка для шлюхи тут…
Ты, детка, спи, покуда джентльмены не пройдут! 

– Правильная песня! – убежденно сказал Цендорж. – Кто мало знает – хорошо спит. И живет долго.
Наверное, он был прав. Но вопросы теснились в моей голове и требовали, настойчиво требовали ответов…

2 февраля 2205 года

«Кондор» стремительно пожирает пространство. Мы преодолели не менее ста двадцати километров, двигаясь в западном направлении. Характер местности не меняется – на юге высятся горы Экваториального хребта, под нами обширная равнина, уходящая на север, к океану, и на запад, в неизвестность. Обрыв плавно сошел на нет, и теперь внизу сплошная плосковина с редкими холмами, увенчанными купами деревьев.
Полет проходит штатно, погода вполне себе летная, а точнее, почти идеальная для дирижабля. Небо ясное, облачность – ноль баллов, ветер боковой, южный, слабый. Если бы был попутным – вообще никаких проблем.
Вчера совершили посадку на берегу небольшого озера. Пополнили запас воды, Цендорж с Игорем, вооружившись арбалетами, подстрелили молодую прыгуниху. Мы плотно поужинали, выпили за успех нашего вояжа. Брага «Медейская игристая», приготовляемая земляками Прохора Лапина из «черных вишенок», оказалась, как я уже писал, весьма недурственным напитком, так что к ночи, вновь подняв «Кондора», мы находились в веселом и благодушном настроении.
Здешняя ночь полна невыразимого очарования. После дневного зноя она дышит прохладой, а бездонное звездное небо навевает мысли о вечном. Дирижабль летит сквозь тьму, и первобытную тишину нарушает лишь пыхтение жаровни да стрекот винта за кормой гондолы. Из-за горных вершин выглядывает тусклый диск Аконита, и в его призрачном свете все на «Кондоре» становится серебряным.
Распорядившись снизиться до трехсот метров, я уселся у правого борта, бездумно разглядывая проплывающую под нами степь, залитую лунным сиянием. Временами мне казалось, что там, среди высоких трав, движутся какие-то тени, напоминающие скользящих в морских глубинах рыб, а поблескивающие ленты рек и ручьев только усиливали это впечатление.
Наверное, в старину моряки, пускавшиеся на своих парусных суденышках искать новые земли, испытывали схожие чувства, наблюдая под бортами своих каррак и галеонов светящиеся океанские бездны.
От полноты чувств я вслух процитировал первое «морское» стихотворение, пришедшее на ум:

По рыбам, по звездам проносит шаланду
Три грека в Одессу везут контрабанду.

Игорь немедленно отозвался с носа:

На правом борту, что над пропастью вырос,
Янаки, Ставраки и папа Сатырос.

И добавил уже в прозе:
– Мы вполне подходим под этот поэтический экипаж. Ты, Клим, конечно же, обстоятельный папа Сатырос. Я – ловкий и хитрый Янаки. А Цендорж, без сомнений, немногословный широкозадый Ставраки…
Я захохотал, а Цендорж неожиданно обиделся. Он вскочил на ноги, раскачав гондолу и едва не вывалившись за борт. Ударив себя растопыренной пятерней в грудь, монгол крикнул:
– Я – Цендорж Табын! Сто поколений предков стоят за мной!
Еле мы успокоили нашего Чингисхана…

3 февраля 2205 года

Утром решили изменить курс и посетить океанское побережье. Весь день летели строго на север. Тень от грандбаллона теперь надежно защищает от палящих лучей Зоряной звезды.
Океан оказался намного дальше, чем мы предполагали. Наступил вечер, а впереди все еще не видно никаких признаков воды. Внизу расстилается бескрайняя степь, по которой бродят стада прыгунов и каких-то неизвестных нам более мелких травоядных.
Внимательно следить за обстановкой, как когда-то на корабле, не было нужды. Поэтому, когда воспоминания стали вытеснять реальность, я не стал этому препятствовать.
Мне было восемь лет, когда разразилась Эпидемия, и, соответственно, десять, когда широкой мировой общественности стали известны подробности ее возникновения.
Идея ограничить рождаемость в странах Азии и Африки витала среди «ястребов» стран «золотого миллиарда», ставших впоследствии основой Великой Коалиции, давным-давно, чуть ли не с Великого века, но вплотную к ее воплощению они приблизились незадолго до моего рождения.
Не знаю, нечаянно, специально или по недомыслию, но в секретных лабораториях Форта Дерик изготовили не совсем то, что хотелось глобалистам из вашингтонского Сената.
В итоге коварный вирус, тайно выпущенный на свободу, как водится, в Китае, очень быстро мутировал (а может, он все же был таким изначально?) и с мизантропической радостью принялся окучивать все население планеты без разбору.
Симптомы заболевания были незаметными – ну почихаешь два дня, ну горло, ну ломота, в общем, банальная ОРВИ в легкой форме… А потом выяснилось, что невидимый враг грознее чумы и холеры вкупе с оспой и эболой, СПИДом и САРСом, «зеленой сыпью» и «синдромом Краули», вместе взятыми.
Когда фортодериковские умники мастрячили этот вирус, получивший название «Белая королева», они делали его с тем уклоном, чтобы поражал он лишь монголоидов и негроидов. Фашизм чистой воды, конечно, геноцид и все прочее, но в «самой демократичной из демократических стран» и не такое бывало.
Заразившийся передающимся воздушно-капельным путем вирусом человек, как я уже говорил, три дня чихал, а потом вроде бы выздоравливал и вновь становился абсолютно нормальным, но… Но он уже никогда не мог иметь детей. Причем вирус действовал одинаково и на мужчин, и на женщин.
Решение проблемы перенаселения, что и говорить, кардинальное. Р-а-а-з! – и через поколение вымирают целые континенты! Живи, белый человек, властвуй над планетой!
То, что монголоидных генов у европейцев (включая русских, само собой) полным-полно, за океаном не учли или не захотели учесть. То, что у них самих каждый пятый является носителем такого гена, – не учли тоже. А может, и учли, решив проредить и свои грядки, кто их знает, этих заатлантических мракобесов?
Так или иначе, когда Эпидемия обрушилась на мир и свыше четырех миллиардов человек всех наций, в том числе и белые американцы, англичане и всякие немцы с французами, вдруг узнали, что у них никогда не будет потомства, – началась настоящая всепланетная паника.
Сыворотку от вируса придумали спустя пять месяцев после начала Эпидемии, еще через полгода вирус придушили окончательно. Но все это время мир гадал, откуда же появилась напасть? Ученые грешили на мутагенные факторы и экологию, адепты всех религий вопили о каре божьей или дьявольской – кому что ближе, народ массово сходил с ума или суицидил. Полицейские в Европе вообще перестали выезжать на самоубийства – людей и машин попросту не хватало.
Меня эта вакханалия не затронула исключительно в силу моей малолетности. Зато потом, когда я подрос, понятие «стерил» прочно вошло в обиход, и это трагическое слово невидимым, но ежечасно ощутимым клеймом украсило не только мой лоб…
Правда, горб, с которым вырос, не тянет, но я, а вместе со мной и миллионы людей по всей России оказались на положении «бедных родственников». Нас все жалели, нам полагались льготы, но девушки (нормальные девушки, я имею в виду) старались не иметь с нами серьезных отношений – а зачем, если перспективы создать семью все равно нет?
Зато нас охотно брали в армию – стерилы отличались редкой бесшабашностью в экстремальных ситуациях. А уж когда грянула война Востока и Запада, охваченные пламенным гневом «отмстить за нерожденных» российские стерилы рванули в военкоматы практически поголовно. И я в том числе…
Я служил в третьем гвардейском полку морской пехоты стрелком-корректировщиком ТДШМ, тяжелых десантных штурмовых машин. Повоевать мне реально пришлось только раз, зато это был знаменитый Флоридский десант, и именно наша «тэдэшка» первой прорвалась через береговые укрепления на пляже Сан-бич. Я лично вынес из левого орудийного комплекса радарную станцию грейтов, ослепив участок их обороны.
Дальше неинтересно – машину накрыли залпом, всех убило… Но наши все равно закрепились, зубами вцепившись в этот райский берег, нашпигованный смертью, создали плацдарм, и пошла потеха дальше – аж до «Миссиписи». Впрочем, об этом все и так всё знают, распространяться не буду.
Мое бездыханное тело нашли ночью по маячку, который чудом не слетел с комбеза, когда меня выкинуло взрывной волной из открытого люка. И я почему-то выжил, один из всего экипажа… Судьба…
Потом был госпиталь. Если точнее, то два. В одном меня латали и штопали, в другом – лечили голову и нервы. Там же предложили написать для госпитальной газеты заметку о героическим подвиге нашего экипажа. Ну, я написал про ребят, которые остались в золотом песке Флориды навечно. Так и пишу с тех пор…

4 февраля 2205 года

Океан возник впереди как-то вдруг и сразу заполнил собой все пространство. Эос поднялась довольно высоко; водная гладь сверкала в ее лучах нестерпимым, слепящим глаза блеском.
Мы снизились и на малой скорости пошли вдоль побережья. Берег пологий, ровный, кое-где видны песчаные отмели. Вода непривычно прозрачная, на дне хорошо видны темно-зеленые пятна растительности, тогда как общая цветовая гамма медейского океана серо-голубая.
После полудня Цендорж заметил плывущее в сотне метров от берега существо. Мы приблизились и опустились совсем низко, на десять метров. Теперь существо, достигавшее в длину пятнадцати-семнадцати метров, было прямо под нами. Оно явно беспозвоночное и по виду напоминает земных головоногих, только без щупальцев. Окраска серая, с черными пятнами. Больше всего этот житель океана похож на здоровенный бурдюк, узкий спереди и расширяющийся к задней части. Впрочем, вполне вероятно, что он плавает хвостом вперед, и тогда получается, что широкое вздутие – это как раз голова.
Существо двигалось, энергично выбрасывая воду, которую оно набирало в своеобразные мешки по бокам. Общее впечатление – неприятная тварь. Пиявка. Головоногая реактивная пиявка.
Минут десять мы эскортировали существо, оставаясь, судя по всему, незамеченными. Потом Игорь предложил проверить, как оно реагирует на внешние раздражители. Мы привязали к веревке тяжелый арбалетный болт, и Макаров, велев Цендоржу держать его сзади за комбинезон, свесился за борт и начал опускать наш естествоиспытательный прибор.
Каюсь, я заранее предчувствовал, что из этой затеи не выйдет ничего путного, но не остановил экспериментатора. Вот привязанный острием вниз болт опустился до уровня воды, вот Игорь поднял руку с зажатой в ней веревкой и резко опустил. Болт вонзился в кожу существа, попав точно в середину кормового вздутия.
Несколько мгновений ничего не происходило. Потом вода вокруг нашего визави вдруг забурлила, во все стороны полетели брызги и клочья пены. Игорь испуганно вскрикнул, дернул веревку. И тут с утробным чавканьем серая спина существа расселась надвое, и из открывшейся бледно-салатной, мерзкой впадины вверх выметнулось огромное щупальце, имевшее в длину никак не менее пятнадцати метров!
Мы отшатнулись от борта, а щупальце, влажное, пупырчатое, уже обвило несколько кормовых канатов, на которых висела гондола, и, сжавшись, рвануло «Кондор» вниз.
Игорь, хотя и находился на носу, как ни странно, успел первым. Он даже не стал вставлять клинок звенча в рукоять, а просто зажал его двумя руками и с силой рубанул по сокращающемуся, змееподобному отростку, рассекая не только его, но и канаты.
Дирижабль, едва не коснувшись воды, устремился вверх. Цендорж уже кидал в топку жаровни топливные брикеты. Я открыл паропровод на полную, подтянул боковик, пропеллер отчаянно затрещал, и перекособоченный «Кондор» начал медленно уходить к берегу, одновременно набирая высоту.
Когда мы немного пришли в себя и бросились озирать водную гладь внизу, оказалось, что ни обладателя страшного щупальца, ни его обрубка нигде не видно.
– Это язык был, – убежденно сказал Цендорж, осматривая повреждения дирижабля. – Я маленький был, в доме дяди Начина по визору видел. Есть зверь такой, ящерица. Сидит на ветке, молчит. Потом – ам! Язык выбросит, муху или кузнечика поймает и съест.
Мы с Игорем переглянулись – похоже, монгол был прав. Но особенно удручало то, что в роли здешнего кузнечика выступили мы – гомо сапиенс с планеты Земля…

5 февраля 2205 года

Вернулись на прежний курс. Вчера, опустившись на вершину холма в километре от берега, весь остаток дня чинили «Кондор», заменив двенадцать поврежденных канатов. Похоже, при освоении медейского океана колонистам придется тяжеловато…
Погода по-прежнему тихая, солнечная. Ветра практически нет, что странно – вблизи океана должны быть движения воздушных масс, ведь вода и суша нагреваются по-разному и имеют различную теплоотдачу.

6 февраля 2205 года

Полет проходит, что называется, в штатном режиме. На востоке появились редкие перистые облака, но никаких других предвестников смены погоды пока не обнаружено. Утром в очередной раз опустились на грунт – запаслись свежей водой и пополнили запасы провианта, подстрелив маленького альба. Он уже покинул материнскую сумку, но еще не научился быстро убегать от опасности.
Была возможность поохотиться на неизвестных нам довольно крупных зверей, обладателей густого длинного меха и горба на загривке, но годится ли их мясо в пищу, мы не знали, а экспериментировать не решились.
Экваториальный хребет заметно приблизился. Ночью мы проверялись по звездам – «Кондор» держит курс, двигаясь как по компасу. Горы в этом месте простираются не только в западном, но и в северном направлении. На всякий случай я приказал вести круглосуточное наблюдение – вдруг какой-нибудь горный отрог, подобный нашему лимесу, преградит дирижаблю путь?

8 февраля 2205 года

Боремся с ветром. Нас сносит к югу, попытка Игоря маневрировать против ветра, как на яхте, не увенчалась успехом – у грандбаллона слишком большая парусность. Стало ощутимо холоднее, и «Кондор» опустился вниз. Идем где-то на трех-четырех сотнях метров.

9 февраля 2205 года

Ветер поменял направление с северного на восточное. Мы подняли паруса, и дирижабль помчался вперед, на запад. Теперь, когда нет надобности постоянно следить за жаровней, достаточно лишь время от времени подтапливать ее, мы с Цендоржем превратились в пассажиров – Игорь и в одиночку прекрасно справляется с парусами.
От нечего делать пишу стихи. Получается ерунда, но зато от души:

Больше всего на свете
Я люблю вете…
Вет-те…
Ве-т-т-е…
Ве-т-т-ер! Ветер!!!
И даже так: доннер-веттер-р-р!
И чтобы смеялись дети!

10 февраля 2205 года

Сегодня ветер еще усилился. Видать, накликал я его своими дурацкими стихами. Кроме того, он сменился на северо-восточный, но мы заметили это далеко не сразу. Все утро «Кондор» несся под парусами на юго-запад, постепенно приближаясь к громаде Экваториального хребта. Высота – около километра, скорость – порядка пятнадцати-семнадцати узлов. Я пишу – «около», «порядка», «примерно», потому что из всех способов измерить расстояние и время у нас есть только веревка, размеченная узлами, и часовой камень в медном цилиндре.
Утром мы согрели намного воды и побрились. Меня борода не особенно раздражает, а вот Игорь, как всякий профессиональный экспедиционник, терпеть не может растительность на лице. Проще всех Цендоржу – в силу происхождения у него лицо всегда чистое, за исключением нескольких волосков на подбородке, которые монгол бережет, холит и лелеет.
После полудня небо заволокло косматыми тучами, но я оставался спокоен – гроз на Медее не бывает, стало быть, пока нам ничего не угрожало.
Неожиданно дирижабль влетел в сплошную стену тумана. Одежда наша сразу набухла от влаги, на бортах гондолы выступили капли воды. «Кондор» пошел вниз, но я запретил садиться – под нами лежали скалистые предгорья, и мы могли повредить аппарат.
Однако ветер еще усилился. Вокруг дирижабля клубилась серая мгла. Скрепя сердце, я все же решил приземлить «Кондор». Самым разумным в этой ситуации было бы снизиться до тридцати-сорока метров, сбросить вниз фал с якорем-кошкой, зацепиться за скалы и медленно потянуть дирижабль к земле.
Я стравил из термошара нагретый воздух, Игорь убрал паруса-боковики и зарифил центровик. Мы довольно долго неслись сквозь туман. Я время от времени подбрасывал в воздух клочки прыгуньей шерсти и по их полету прикидывал, с какой скоростью мы спускаемся и, следовательно, сколько еще до земли.
Наш слепой полет, конечно же, был делом не просто рискованным – смертельно опасным, однако меня куда больше перспективы разбиться о камни пугала вероятность быть унесенными неведомо куда, в каменные дебри Экваториального хребта.
Когда, по моим прикидкам, мы снизились до полутора сотен метров, я махнул Цендоржу:
– Давай!
Монгол, уже уложивший сплетенный из разнообразных по цвету проводов фал в бухту, кивнул и принялся снимать с остро отточенных лап кошки защитные чехлы. Игорь перегнулся через борт, точно хотел разглядеть сквозь туман вожделенную землю, и тут «Кондор» тряхнуло так, что мы все попадали на дно гондолы.
Вокруг стремительно темнело. Ветер завыл, загудел в оснастке, по пузатым бокам дирижабля забарабанила ледяная крупа. Туман вдруг начал рваться, и его серые дымные клочья проносились мимо нас, тая вдали.
– Ураган! – крикнул Цендорж, пересиливая вой ветра. Он первым поднялся на ноги и теперь указывал на север: – Сэр! Смотрите!
Мы с Игорем, цепляясь за борта, встали. Я огляделся – и мне стало страшно.
«Кондор» мчался в полукилометре над скалистым склоном. Впереди ослепительно сиял занимающий половину неба исполинский горный пик, а позади, там, куда показывал монгол, вставала черная стена, в которой исчезали серые ошметки облаков.
Стая крупных птиц металась у самой границы пожирающей небо и землю тьмы; их рваный, зигзагообразный полет напугал меня еще сильнее. Порывы ветра швыряли птиц то вверх, то вниз, а потом темная стена настигла стаю и поглотила ее.
– Закрепить вещи и привязаться! – проорал я, прикрывая лицо от секущей ледяной крошки. Впрочем, парни уже и так поняли, что делать. Цендорж принялся старательно увязывать тюки с продуктами и одеждой, а Игорь стягивал борта гондолы, укрепляя наше воздушное суденышко.
Я занялся снастями и жаровней, однако едва мне удалось закрепить дверцу печи и перекрыть жаропровод, как новый шквал настиг нас и швырнул «Кондор» вверх. Гондола встала на нос, мы повисли, цепляясь за оснастку. Мимо меня пролетел литой медный бак с водой и канул в серую ледяную бездну. Игорь прокричал что-то, но ветер унес слова. И тут ураган настиг нас и обрушился на дирижабль всей своей мощью. Стало совсем темно, точно наступила ночь.
Мы понеслись с такой скоростью, что меня вжало в плетеный борт гондолы. Заледеневшими, негнущимися пальцами я попытался привязаться, но «Кондор» кидало из стороны в сторону так, что я не смог ничего сделать.
Темная туша грандбаллона смутно угадывалась во мгле. Стоял страшный рев, будто где-то рядом взлетала эскадрилья штурмовых стратопланов. Мне почему-то вдруг припомнилась картинка из старой книги – бушующее море, корабль с обрывками парусов на реях и несчастные моряки, простирающие руки к взбесившимся небесам. Во времена Великих географических открытий они молились святой Деве Марии и привязывали себя к мачтам – чтобы не унесло в пучину.
Поскольку мачт у нас не наблюдалось, я все же исхитрился принайтовить себя к борту гондолы, а вместо молитвы непроизвольно матерился – это хоть как-то отгоняло чувство неизбежности трагического финала нашего полета.
«Кондор» кидало из стороны в сторону. Во тьме мелькнул обрывок каната и хлестнул меня по щеке так, что рассек ее мало не до скулы. Цендоржа и Игоря я не видел, хотя временами мне казалось, что я различаю их согнутые фигуры на носу гондолы.
По моим расчетам, ураган тащил нас прямо на ту горную вершину, что мы видели. Это означало, что в любой момент из ревущей круговерти мог возникнуть обледеневший склон и наши мучения закончились бы.
Но оказалось, что все пережитое нами до этого – лишь разминка перед главными испытаниями. Вдруг я оглох и практически ослеп – ураганный ветер ударил в лицо, и не было никакой возможности открыть глаза. «Кондор» два или три раза перевернуло, и мне оставалось лишь надеяться, что мои товарищи во время этих «оверкилей» не вывалились из гондолы.
В довершение всех бед от бесконечной тряски и рывков жаровню сорвало с крепежей. Пузатая, блестящая полированной медью конструкция, удерживаемая лишь хоботом жаропровода, превратилась в чудовищный кистень, который по прихоти урагана принялся крушить все вокруг, обрывая снасти, ломая борта гондолы и разрывая тюки с припасами.
Каким-то чудом жаропровод не обрывался, и чудо это казалось мне проявлением воли местного божка, повелителя ледяных бурь, что от души хохотал сейчас, наблюдая за нашими мучениями.
Я все отчетливее и отчетливее понимал: шансов выжить у нас практически нет. Дикая скорость урагана, остывающий в грандбаллоне газ, жаровня, разносящая «Кондор» в щепки, – слишком много всего, чтобы мы остались живы.
Но вот на мгновение рев ветра ослабел, и до меня донеслось знакомое:

Мы летим, ковыляя во мгле,
Мы идем на последнем крыле…

«Слава богу, Игорь жив!» – подумал я, приободряясь, и тут жаровня, описав в воздухе сложную и замысловатую кривую, врезалась в бочину грандбаллона. Его вспученная обшивка лопнула сразу по всей длине, мелькнул и исчез пузырь термошара, и в следующую секунду исковерканный дирижабль ухнул вниз с такой скоростью, что у меня потемнело в глазах. После катастрофы Большого модуля, после тех страшных секунд в темном отсеке я был уверен, что второй раз мне подобное пережить не доведется. Однако, как это всегда бывает, действительность оказалась куда суровее…
Я заорал и зажмурился, судорожно тиская обледенелый борт гондолы. Говорят, в такие моменты перед внутренним взором проходит все прожитое. Не знаю, не знаю… Лично у меня в голове царила космическая пустота, и лишь одна мысль стробоскопом билась среди этой пустоты: «Скорее бы! Скорее бы!!!»
Удар! Гондола с треском разломилась на части, меня подбросило, я заметил внизу зализанные сугробы и коричневые угловатые глыбы скал. Еще удар! Перед глазами мелькнула уносящаяся неведомо куда на распластанном грандбаллоне злосчастная жаровня. Замелькали обломки, обрывки снастей, а потом меня швырнуло на необыкновенно твердый и холодный снег, протащило по нему, раздался душераздирающий скрежет, и я повис в кромешной темноте, весь опутанный веревками, оглушенный, облепленный снегом – но живой…
Провисев так несколько минут, я попытался сориентироваться. Оказалось, что я нахожусь в глубокой расселине между скал, занесенных снегом. При падании мое тело пробило снежный купол, нанесенный сверху, а кусок борта гондолы, к которому я был привязан, застрял между камнями и не дал мне упасть вниз.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем сквозь несмолкаемый гул урагана я услышал слабые голоса где-то наверху:
– Клим! Клим!
Я попытался крикнуть в ответ, извиваясь в опутавших меня веревках, но в это мгновение на меня обрушилась настоящая снежная лавина. Голова взорвалась болью, и я потерял сознание…
Очнулся я в утлой палатке, хлопающей на ветру. Но судя по всему, это уже был не тот ураганный ветер, что разорвал наш красавец «Кондор» на куски.
Я лежал на куче тряпья, рядом потрескивал крохотный костерок. Возле него на корточках сидел Цендорж и грел над огнем мокрые покрасневшие руки.
– А Игорь? Игорь… где? – еле ворочая языком, спросил я.
Цендорж улыбнулся, как обычно, молча кивнул на другую сторону от костра.
– Тут я. Спина болит, – раздался голос Макарова. – А вообще ничего, терпимо. Живы. Главное – мы все живы! Ты-то как?
Пламя мешало мне смотреть, но слова Игоря успокоили.
– Башка болит, – ответил я, пытаясь сесть. Получилось плохо, в ушах зазвенело, но тело, вопреки ожиданиям, слушалось.
– Сэр, лежите! – Цендорж попытался уложить меня.
Я улыбнулся:
– А ты, гляжу, вообще огурцом. Монгольское твое счастье, Цендорж!
Мой ординарец вновь расплылся в улыбке, и множество морщинок разбежались по его широкому лицу.
– Скоро ветер кончится. На улицу пойдем. Продукты собирать будем. Одежду искать. – Цендорж зябко повел плечами.
– А пока всем спать, – подытожил я. – Гаси костер.

11 февраля 2205 года

«Кондор» разбился на склоне той самой огромной горы, что мы видели перед тем, как нас настиг ураган.
Ветер стих ночью, а утром мы обнаружили, что Зоряная звезда поднялась в небо вовсе не там, где мы рассчитывали ее увидеть. Точнее, положение светила осталось незыблемым, указывая нам, где находится север, но ветер унес дирижабль далеко на юго-запад, и теперь гора практически заслоняла Эос своей треугольной вершиной.
Игорь Макаров сказал, что за те сорок минут, что мы находились во власти урагана, нас могло унести километров на пятьдесят-шестьдесят. Таким образом, чтобы вернуться на северный склон горы, нам предстоит пройти эти самые километры пешком по леднику.
Положение наше критическое. Ураган разметал или завалил снегом все наши припасы. По сути, кроме левого борта гондолы, нескольких десятков метров спутанных снастей и рваного паруса-боковика, у нас нет ничего. Парус служит нам в качестве палатки, его обрывки пошли на подстилки. Плетеный борт гондолы – наше топливо, и его пугающе мало. Кроме этого у нас есть та одежда, что была на нас в момент крушения, спиртовая зажигалка, подаренная мне Шерхелем накануне отлета, два ножа и моя дневниковая тетрадь, исписанная менее чем наполовину.
Теперь о том, чего нет: у нас совсем нет еды и воды. Снег, который не в чем растопить, возможно, не даст нам умереть от жажды, но, поглощая его, мы рискуем заболеть. Я хорошо помню одно из главных правил всех полярников – никогда не ешь снег. Даже если тебе очень хочется пить, даже если в горле сухо, как в пустыне, – никогда не ешь снег. Я рассказал об этом своим спутникам.
Еще у нас нет оружия. Нет теплой одежды. То, что на нас надето, плохо подходит для путешествия по горам. Я облачен в уже изрядно потрепанный форменный комбинезон ВКС, Игорь вообще щеголяет в рубахе и штанах, изготовленных из местного, медейского сырья. Эта серая ткань, которую ткут чуть ли не в каждой хижине, похожа на мягкий брезент. В одежде, изготовленной из нее, неплохо себя чувствуешь в жару, но и только.
Пожалуй, лучше всего защищен от холода Цендорж. Монгол одет в крепкие штаны из искусственного хлопка, на нем бесшовная майка-хамелеон, вязаная шерстяная безрукавка и темно-зеленая куртка-гуманитарка из комплекта Корпуса спасения.
Единственное, что радует из нашей экипировки, – обувь. Крепкие высокие ботинки, все из того же комплекта КС, надежно защищают наши ноги от холода и влаги. Их электронная начинка не работает, но в принципе можно обойтись и без угловых компенсаторов, хотя просушка и подогрев были бы весьма кстати.
В любом случае нам необходимо в ближайшие сутки-двое добраться до свободной от снега местности, где есть топливо и вода. В этой связи наиболее верным решением было не двигаться в ту точку, откуда нас принесло, а спускаться вниз с горы в западном направлении. Судя по всему, там находилась глубокая долина, ширину которой на глаз мы определили в несколько десятков километров.
Собрав немудреный скарб, двинулись в путь. В принципе, Эос дает достаточное количество тепла, и от холода мы не страдаем. Гораздо худшим оказалось то, что у нас под ногами довольно тонкая корка наста, под которой – странный, гранулированный, если можно так его назвать, снег. Очень сыпучий, рыхлый и глубокий, он плохо держит вес человеческого тела, и мы все то и дело проваливаемся по пояс, а то и по грудь. Идти по такому снегу – настоящее мучение. К моменту захода Эос мы прошли не больше семи километров, практически оставаясь все на том же пологом склоне, «на плече горы», как выразился Макаров.
В этой связи было решено идти ночью. Отчасти на это решение повлияло и то, что вырыть в сыпучем снеге нору для ночлега нам не удалось.
С наступлением ночи резко похолодало. Мы разрезали куски паруса на ленты и повязали ими головы и кисти рук, но все равно жестоко страдали от холода. Снег в темноте словно светился, и мы не боялись сбиться с дороги или угодить в расселину наподобие той, в которой я оказался после крушения «Кондора».
К утру мы так измучились, что еле передвигаем ноги. Очень хочется пить. Ледяные гранулы, которые мы рассасываем во рту, жажду почти не утоляют, зато наши языки и десны здорово распухли.

12 февраля 2205 года

Спали несколько часов, прямо на снегу, подстелив по себя обрывки паруса. Проснулись, когда Эос поднялась довольно высоко. Разбудил нас странный и пугающий гул. Казалось, что где-то под землей, в самом сердце гор, некий исполин катает не менее исполинские глыбы камня.
Вскоре, видимо, от сотрясения горных пород, «поехал» снег. Если бы склон оказался более крутым, участь наша была бы печальной – нас увлекло бы вниз и похоронило. Но и на относительно пологом склоне мы едва не утонули в сыпучем снегу, барахтаясь в нем, точно в зыбучих песках.
«Горотрясение», как назвал Игорь это странное явление, продолжалось минут двадцать. Когда все успокоилось, мы двинулись дальше, стараясь побыстрее покинуть заснеженный склон.
Эос припекает сегодня гораздо сильнее. Наша одежда промокла, ото всех валит пар. Снега вокруг очень белые, без теней и полутонов. Сугробов, застругов, снежных барханов нет вовсе, и временами мне кажется, что мы – три муравья, волею судеб оказавшиеся на боку огромной радарной сферы и теперь ползущие по белой выпуклой поверхности неведомо куда…
Вообще здешние горы – рай для художников-пейзажистов. Ослепительный снег, широкие перспективы, живописные вершины вдали, зелень лесов, угадывающаяся сквозь дымку внизу, бездонное небо над головой и не менее бездонные пропасти, над которыми высятся зубчатые скалистые гребни.
Однако нам надо как можно скорее выбираться из этого царства снегов. Силы наши на исходе, и если смерть от голода в течение ближайших трех-четырех дней нам еще не грозит, в любом случае нужно хоть как-то восстановить ресурсы наших измученных организмов.
Идем очень медленно, по колено в проклятом «сыпняке». Сильно болят ноги; Игоря знобит, похоже, он простудился. В довершение всех бед Цендорж поймал «горняшку», «снежную слепоту», да и у меня глаза начали слезиться. Пришлось сделать повязки. Видно через них плохо. Наверное, со стороны мы похожи на слепцов со старинной гравюры. «Если слепой поведет слепых, все упадут в яму».
Склону нет ни конца ни края. Вечером горы снова трясло. Похоже, Игорь прав – на Медее идут активные тектонические процессы.
К вечеру стало еще теплее. Снег покрылся ледяной коркой. Идти стало сложнее. Мы не разговариваем – нет сил. Когда я скомандовал привал, все попадали там, где стояли.

13 февраля 2205 года

Игорь серьезно простужен, у него жар. Цендорж ничего не видит, жалуется, что глаза болят, «как набитые песком». За ночь одежда на нас заледенела. Если мы сегодня не покинем зону снегов, завтра мы уже не сможем двигаться.
Склон стал более пологим, почти ровным, а глубина снежного покрова увеличилась до нескольких метров. Чтобы не проваливаться, передвигаемся ползком. Сильно трясет. Игорь сказал, что такие интенсивные подземные толчки обычно наблюдаются вблизи действующего вулкана, однако ничего похожего на вулкан мы не видим.
После нескольких часов ползания по снегу я заметил впереди скалы. Мы решили, что это конец склона, и поспешили туда, хотя применительно к нашему способу передвижения слово «поспешили» использовать просто смешно.
Все же постепенно скалы приблизились, и мы увидели, что это настоящая стена из отвесных утесов, возвышающихся на высоту от десяти до тридцати метров. Взобраться на эту стену без специального снаряжения нечего и мечтать. Порадовало лишь одно – у подножия скал мы обнаружили несколько выступающих из снега крупных глыб, нагретых Эос. Раздевшись, мы наконец-то смогли высушить одежду и впервые с момента крушения «Кондора» спали не в снегу.

14 февраля 2205 года

Судя по всему, путь наш, а равно и дни жизни, близится к завершению. Гряда утесов простирается с северо-запада на юго-восток, местами вздымаясь на пятидесятиметровую высоту. Преодолеть ее невозможно. Остается только идти вдоль скал и надеяться на удачу. Но как раз идти мы не можем. Игорь стал совсем плох, Цендорж не видит дальше вытянутой руки. Я вроде бы держусь, однако страшная резь в желудке и усталость делают меня в лучшем случае способным позаботиться лишь о себе самом.
И все же мы двигаемся, ползем, ковыляем вдоль скал на север. Всему на свете есть предел, будет он и этим скалам…

15 февраля 2205 года

Игорь бредит. Он уже не воспринимает действительность, не слышит нас и не может двигаться самостоятельно. Цендорж и я по очереди тащим его за собой на куске паруса. Все вокруг сотрясается, подгорный гул не умолкает ни на секунду. Я заметил, что скалы, до этого беспорядочно громоздившиеся слева от нас, стали несколько другими – теперь они имеют четко выраженный уклон к югу, точно кто-то сдвинул их, натолкнув друг на друга.
Скальная стена кончилась неожиданно. Обогнув очередную глыбу, я увидел впереди гигантскую, не менее трех километров в поперечнике, воронку. Впрочем, может быть, это был кратер. Наша скальная гряда у самого его края поворачивала на запад, превратившись в хаотическое нагромождение каменных глыб.
Снег у нас под ногами наконец-то уступил место твердой поверхности, лишь во впадинах белели сугробы. Щебень и камни покрывали теперь все вокруг, и тащить по ним Игоря оказалось невозможно. Цендорж взвалил его на спину, положил руку мне на плечо, и мы двинулись вперед, к воронке. В воздухе висела серая пыль, мешавшая рассмотреть противоположный ее край. Все вокруг содрогалось, гул стал намного сильнее, и мне временами казалось, что его источник находится на дне кратера.
Добравшись к исходу дня до каменистого обрыва, очерчивавшего воронку, мы остановились на ночлег. Из-за пыли было трудно дышать. Ночью я несколько раз просыпался – проверить, жив ли Игорь, – и однажды мне показалось, что я вижу на дне воронки отблески пламени.

16 февраля 2205 года

Проснулись на рассвете от тишины. За последние дни мы настолько привыкли к постоянному грохоту и тряске, что теперь мне показалось, что я оглох.
Начавшийся еще вчера ветер усилился. Слава богу, он дул с северо-запада, со стороны равнин, и не принес с собой холода. Зато ветер унес пылевое облако, висевшее над воронкой, и я разглядел на ее дне нечто, отдаленно напоминающее погруженное в щебень огромное яйцо из непонятного то ли металла, то ли камня, опоясанное рубчатым поясом, тускло блестевшим в лучах Эос. По моим прикидкам, диаметр яйца составлял без малого триста пятьдесят – четыреста метров.
Потрясенный, я смотрел на этот… даже не знаю, как назвать… Артефакт? Явление? Механизм? Вот! Более всего яйцу подходило определение «механизм». Но о назначении такого титанического механизма я мог только догадываться.
Неожиданно пришел в себя Игорь. Запекшимися губами он еле слышно попросил воды. Я набрал полные пригоршни снега в ближайшей низинке и напоил его, растапливая снег в ладонях. Цендорж, безучастный ко всему, сидел поодаль. Зрение к нему так и не вернулось, хотя монгол накануне сказал, что может различить пальцы на руках.
Напившись, Игорь попросил нас поднести его к краю воронки. Опершись спиной о камень, несколько минут он разглядывал яйцо на дне. Мне эти минуты показались очень долгими. В какой-то момент я решил, что геофизик снова впал в забытье, но тут он повернул ко мне обветренное лицо, на котором светились нездоровым блеском запавшие глаза, и тихо сказал:
– Это он… Клим, передай Меченому… Бард сказал: «Объект зеро»… Постарайся запомнить место… Меченому… Бард… «Объект зеро»… Передай…
Вдруг на губах Игоря запузырилась пена, он страшно захрипел, взмахнул руками, выгнулся… Цендорж закричал:
– Что там, сэр?! Что?!
Я шагнул к Макарову, присел рядом, пытаясь удержать его руки, но Игорь обмяк, глаза его закатились, челюсть отвисла. Кровавая пена текла из раскрытого рта на грудь. По телу прошла волна дрожи, и оно замерло без движений. Я понял, что Игорь умер.
– Сэр! Сэр! – кричал Цендорж, вытянув руки и оступаясь на камнях. И словно в ответ на его крики с низким, басовитым урчанием заворочался в воронке «объект зеро». Рубчатый обод медленно стронулся с места и начал крушить камень, все убыстряя свое движение. Знакомый гул ударил по ушам, все вокруг задрожало, затряслось. Стиснув зубы, я закрыл Игорю глаза…
Мы похоронили Макарова там, где он умер, – на краю воронки. Впрочем, похоронили – это громко сказано. Я положил тело между двумя большими скальными обломками, и в течение получаса мы с Цендоржем носили камни и клали их сверху. В результате получилась видная издалека каменная груда. Кажется, давным-давно такие сооружения назывались гуриями.
Когда последний камень был уложен, я накрыл могилу обрывком паруса, написал на нем: «Макаров Игорь, геофизик, член экспедиции на дирижабле «Кондор», февраль, 2205 год».
– Мои предки верили в Начигай, – негромко сказал Цендорж. – Это женщина, которая бережет людей и защищает их от напастей. В знак благодарности Начигай монголы всегда оставляют на камнях лоскуты материи. Я сделаю так же.
Оторвав от своей куртки часть подкладки, Цендорж на ощупь обвязал один из камней. Постояв у могилы, мы пошли вдоль обрывистого края воронки – прочь…

17 февраля 2205 года

Эти горы не похожи ни на одни из тех, в которых мне довелось побывать, а я только на нашей олд-мамми бывал и в Хибинах, и на хребте Черского, и на Полярном Урале, и в Пиренеях, и в американских Роки Маунтанс. Кроме того, мне довелось посетить Поющие горы на Гермесе, Большие Увалы мертвой планеты Аппо и скальный хаос артемидианского плато Мрака.
Все эти горы разные, но их роднит то ощущение величия, монументального пафоса и некой природной естественности, которую трудно выразить словами.
Так вот, ничего подобного здесь, на Медее, я не чувствую. Я уже писал о нас как о насекомых, ползущих по некоему искусственному сооружению. Теперь, когда мы видели «объект зеро», это сходство только усилилось. Здешние горы мертвы, хотя в их чреве и идут какие-то процессы, какая-то работа неведомых сил. Это пугает. Скажу больше: это вызывает у меня самый настоящий первобытный ужас. Выходит, что мы – не только мы с впавшим в прострацию слепым Цендоржем, а вообще все земляне – всего лишь букашки, ползающие по кожуху ядерного реактора. Мы мним себя властелинами мира, а на деле даже не в состоянии понять происходящего.
Хотя, наверное, кто-то все же понимает, что здесь происходит. Этот «кто-то» – загадочный Меченый, о котором говорил Игорь перед смертью. И я должен во что бы то ни стало найти его, если только…
Если только все это – Меченый, словосочетание «объект зеро» – не предсмертный бред Макарова. Но о таком варианте лучше не думать. Не думать, не думать, потому что иначе остается только одно – разбежаться и разбить голову о ближайшую скалу…

18 февраля 2205 года

Глядя назад, на заснеженный безымянный пик, по склону которого мы идем восьмой день, я понимаю, что если бы мы от места крушения «Кондора» сразу пошли на север, то сэкономили бы силы и время.
Если сегодня мы не найдем хоть какую-то еду, завтра я уже не смогу идти. Понимаю это со всей отчетливостью. Цендорж, наверное, протянет чуть дольше – все же монгол намного выносливее меня. Однако зрение его все еще не восстановилось, так что в одиночку у него тоже нет никаких шансов.

19 февраля 2205 года

Воронка осталась далеко позади. Идем вниз. Все вниз-вниз-вниз… Здесь уже попадаются растения, нечто красно-бурое, с очень короткими, плотно прижатыми друг к другу мясистыми листочками, выглядывающими из трещин и расщелин. Напоминает наши земные «живые камни». Цендорж, когда я рассказал ему о растениях, немедленно опустился на четвереньки и начал шарить руками вокруг себя. Отыскав «живой камень», он с трудом выцарапал его из трещины, понюхал и сунул в рот.
Я предостерегающе закричал, но было поздно – монгол уже жевал мясистые листья, жестами показывая мне, что все в порядке. Потом мы часа два лежали на теплых глыбах похожего на базальт камня, ожидая результата. Наконец Цендорж объявил, что все нормально:
– Хорошая трава. Можно есть. Похожа на «цаган».
Оказалось, что в горах Тибета, где бывал Цендорж, растет съедобное растение, очень напоминающее то, что мы встретили. Монголы именуют его «цаган», по-русски это можно перевести как «белолистка».
– Тут горы, и там горы. Там духи гор подарили людям «цаган». Почему тут не могут подарить! – убеждал меня довольный Цендорж. Я все же сомневался, тем более что местный аналог «цагана» листья имел вовсе не белые, но голод не тетка. Плюнув на здравый смысл и осторожность, я наковырял «цагана», обтряс песок и принялся за трапезу.
Растение оказалось сочным, но очень волокнистым, да вдобавок еще и горьким. Впрочем, выбирать нам не приходилось. Скажу больше – медейский «цаган», похоже, спас нам жизни. Сегодня первый раз за время этого вынужденного горного вояжа я засыпаю, не чувствуя голода. Надеюсь, что завтра мы с Цендоржем проснемся в добром здравии.

20 февраля 2205 года

Прямо под нами лежит зеленеющая холмистая долина. Осталось только преодолеть довольно крутую осыпь – и все, горы останутся позади. По долине течет река, уходящая на север. С борта «Кондора» мы ее не видели. Но в любом случае заблудиться на Медее невозможно, Зоряная звезда – удивительно постоянное светило. Мы прилетели с востока, стало быть, идти нам предстоит, ориентируясь по тени, которая всегда должна быть справа от нас. Рано или поздно мы доберемся до Перевала, до медной стены. Конечно, пешая прогулка по девственной планете, населенной не только безобидными альбами, но и, например, аллимотами, полна опасностей, однако после снежного ада, в котором мы выжили, это не особенно пугает.
Цендорж видит уже довольно сносно. Он избавился от повязки, и теперь мне нет нужды постоянно поддерживать и направлять его, предостерегая от падений.
Долина встретила нас разнотравьем, пением птиц и оглушающим стрекотом насекомых. Нас охватила настоящая эйфория, хотелось кричать во все горло, прыгать, размахивать руками. Я впервые в жизни ощущал радость не от чего-то, а просто потому что жив. Жив назло всему, жив, хотя мог бы погибнуть, умереть множество раз. Мой спутник, похоже, испытывал схожие чувства. Цендорж широко шагал рядом, жмурясь, точно сытый кот, а рот его растягивала самая широкая из виденных мною когда-либо улыбок.
Мы с треском продирались через серо-зеленые заросли, доходившие мне до груди, а монголу до плеч, и мелкие обитатели этого травяного райка в панике бросались в разные стороны, трепеща прозрачными крыльями. Под ногами то и дело шуршали похожие на земных хомяков мохнатые зверьки.
Набрав камней, я велел Цендоржу стоять неподвижно и занялся охотой. Вскоре мне удалось добыть пару шуршунов, как я про себя называл местных хомяков. Теперь, когда мы доберемся до каменных сосен, высящихся на склоне ближайшего холма, у нас будет жареное мясо.
Мясо! От одной мысли о нем рот мой наполнился тягучей слюной. Я представил себе, как впиваюсь зубами в аппетитную поджаристую ножку шуршуна, и едва не упал, споткнувшись о белый прыгуний череп, оплетенный травой.
Набежавшее с запада небольшое облачко скрыло пылающий диск Эос. Настроение мое стремительно портилось. Цендорж затянул заунывную монгольскую песню, похожую на поминальный плач. Я сел в траву и зарыдал, размазывая слезы по лицу.
Не знаю, была ли это расплата за нечеловеческое напряжение там, в горах, или в листьях «цагана» содержались какие-то вещества, действующие на нервную систему, но успокоился я только к вечеру.
– Спать надо! – убежденно сказал Цендорж, когда мы поужинали оказавшимися вовсе не такими уж и вкусными шуршунами. – Много надо спать. День. Или два. Потом идти.
Монгол был прав – нам требовался отдых. Мы наломали большую груду сучьев каменной сосны, Цендорж уселся поодаль, пообещав разбудить меня, когда ночное светило Аконит пройдет половину своего небесного пути, и вскоре я уснул.
Не скажу, что сон мой оказался приятным. Мне приснился Игорь Макаров. Геофизик стоял на краю обрыва, одетый почему-то в широкий черный плащ и шляпу. Глаз его я не видел – на лице Макарова лежала густая тень.
– Здравствуй! – сказал я ему и испугался звуков собственного голоса.
Игорь отрицательно покачал головой:
– Нет, Клим, здравствовать мне уже не придется никогда. Я умер. Умер нелепо и даже глупо. Крупозная пневмония, отек легких. На Земле от этого не умирают уже лет семьдесят как минимум. Но главное не это. Я хочу, чтобы ты запомнил: здесь все не так.
– Здесь – на Медее?
– Не перебивай. Запомни, запомни крепко: здесь все не так!
– Но что «не так»! – закричал я, шагнув к Игорю. – О чем ты говоришь?
– Просто запомни. И найди Меченого. «Объект зеро». Прощай…
– Погоди, Игорь! Постой! Как мне найти Меченого? Кто он такой? Как я его узнаю? Что такое этот «объект зеро»?
Но на том месте, где я только что видел Макарова, уже никого не было. Вокруг колыхался сизый туман, а над головой моей раскинулось звездное небо, и вдруг я увидел, как среди неподвижных «очей тьмы», как именовали звезды древние, ползет крохотный серебристый огонек. Мне стало страшно. Я представил себе, что сейчас там, в полутора-двух тысячах километров над Медеей, плывет орбитальный бомбер Коалиции, какой-нибудь тяжелый еверсор «Вайоминг» или «Король Эдвард».
Это было как наваждение. Я не мог ни пошевелиться, ни отвернуться. Мало того, я уже осознавал, что это сон и мне надо просто открыть глаза, – но не мог этого сделать.
Точно наяву видел я белый трехсотметровый куб, на обращенной к планете стороне которого уже темнели шестнадцать открытых портов аннигиляторных установок. Я съежился, представив, как сейчас к поверхности Медеи устремятся плазменные облака, несущие в себе сгустки антиматерии. Ночь превратилась в день. Я воочию видел сгорающие леса, плавящийся камень и вскипающие реки. После залпа еверсора обычно не оставалось ничего – только спекшаяся стекловидная масса, покрывающая тысячи квадратных километров. Недаром корабли этого класса зовут «убийцами планет».
Неожиданно орбитальный бомбер превратился в игральную кость и покатился по зеркальной поверхности гейм-борда. Одноглазый крупье, удивительно похожий на Лускуса, ощерился в жуткой улыбке: «Тебе же сказали: здесь все не так!» «Меченый! – беззвучно закричал я. – Теперь я знаю…»
– Сэр! Сэр! – голос Цендоржа разогнал морок, вырвав меня из власти сонной одури. Я открыл глаза – стояла глубокая ночь, поодаль потрескивал костерок, блики плясали на склонившемся надо мной лице монгола.
– Все, пора? – Я сел, отер с лица выступивший липкий пот.
– Нет, сэр. Вы кричали во сне, сэр. – Цендорж выглядел виноватым.
– Ничего, все нормально. Ты вот что… давай-ка ложись, а я покараулю.
– Но сэр… – начал было он.
– Все, отбой была команда! – прикрикнул я, поднимаясь. Мне надо было побыть одному и подумать…

21 февраля 2205 года

Идем на восток. В голове вертится одна из любимых песенок Игоря, на стихи Киплинга:

День-ночь, день-ночь. Мы идем по Африке.
День-ночь, день-ночь, все по той же Африке.
Пыль-пыль-пыль-пыль от шагающих сапог.
Пыль-пыль-пыль-пыль – видит бог…

Он вообще любил этого старинного поэта. «За непробиваемый оптимизм», как выражался Игорь. Не знаю, не знаю… Лично я никакого оптимизма в этих стихах не нахожу.
Давно уже покинули мы долину, в которую спустились с гор. Теперь вокруг широкая степь, лишь на юге высится Экваториальный хребет. Я смотрю на него – и сердце мое начинает биться чаще. Там погиб наш красавец «Кондор». Там, в каменном гурии на краю огромной воронки, лежит Игорь. Там ворочается и крошит камни «объект зеро». Там происходит нечто, чему нет объяснения. Когда-нибудь я, мы обязательно выясним, что же творится в медейских горах. Когда-нибудь – но не сейчас. Сейчас нужно дойти до людей, чтобы хотя бы донести до них то, что знаем мы.
Мы движемся вдоль реки. Тут не такая высокая трава, вода всегда рядом, а на отлогом песчаном берегу можно найти крупных, с тарелку величиной, моллюсков, прячущихся в странных торообразных раковинах. Цендорж запекает этих «бараночников» в углях. Получается очень вкусно и сытно.
Меня здорово тревожат мысли о хрустальных червях, аллимотах и прочих хищниках. У нас нет ни оружия, ни защитных доспехов – все погибло вместе с дирижаблем. От аллимота мы еще сможем спастись, от нескольких особей хрустальных червей убежим, но если нам попадется на пути крупное скопление этих тварей, пиши пропало. Впрочем, есть вариант уплыть по реке. С другой стороны, мы не знаем, а вдруг черви умеют плавать?
В любом случае остается надеяться на лучшее. И идти. Идти быстро.
Река разлилась, до противоположного берега не менее ста метров. Вода чистая, холодная, течение быстрое. Нет ни заводей, ни стариц. Несколько раз мы видели стада альб, выходивших к реке на водопой. Когда мы пытались приблизиться к ним, они поднимали невообразимый свист и убегали прочь.
– Эти звери знают людей, сэр! – сказал мне Цендорж. – Знают и боятся.
Я уже и сам догадался, что альбы здесь, что называется, пуганые. Но кем? Ответа на этот вопрос не было, и это отнюдь не прибавляло мне уверенности.
Когда Эос начала клониться к далекому горизонту, Цендорж заметил впереди кружащихся в небе черных чаек. Спутать своеобразный, ныряющий полет этих существ с манерой летать иных крылатых обитателей Медеи трудно. Черные чайки – падальщики, а стало быть, кружатся они над какой-то мертвечиной…

22 февраля 2205 года

Утром заметили в реке крупное животное, метров пяти длиной. Выставив черную блестящую спину, существо плыло в двух десятках метров от берега. Мы разглядели широкий ластообразный хвост, короткую шею и треугольную голову. Судя по размерам, общей эстетике и быстроте движений, перед нами явно хищник. Я вспомнил фразу из «Памятки колониста»: «Колонистам рекомендуется воздерживаться от посещения водоемов!» Теперь река уже не казалась мне спасением от хрустальных червей. Еще неизвестно, где опасней – в степи или в воде…
Черных чаек больше не видно. Остается только гадать, что стало с их добычей. На юго-востоке появились небольшие рощицы, растущие по склонам пологих возвышенностей. К обеду дошли до ручья, впадающего в реку. Чтобы переправиться, поднялись вверх по течению на пару километров. Здесь нас ждал сюрприз: по степи петляла накатанная грунтовая дорога – следы колес, помет и отпечатки лап прыгунов, а через ручей был устроен самый настоящий мост. Срубленные и обтесанные стволы незнакомых нам деревьев с темной древесиной, плотно скрепленные бронзовыми скобами, позволяли перебраться на другой берег ручья не только человеку, но и повозке. Цендорж, внимательно осмотревший все вокруг, обнаружил в бурьяне обломки клинка звенча.
Весь остаток дня, шагая по дороге, я задавал себе вопрос за вопросом – неужели за тот месяц, что прошел с момента нашего отлета, колонистам удалось продвинуться так далеко на запад? Или это дорога связывает между собой поселения шотландцев, покинувших нас еще до атаки хрустальных червей? Или это вообще не наша дорога? Дорога хозяев «объекта зеро»?
От этой мысли сделалось не по себе, сразу вспотели ладони.
«Стоп, стоп, – я попытался успокоиться. – Цендорж же нашел кусок лезвия звенча. Стало быть, все-таки люди, причем не просто люди, а колонисты. Свои. И скоро, совсем скоро мы их увидим».

23 февраля 2205 года

Переночевали на берегу реки, а утром продолжили путь. Но не прошло и часа, как перед нами встала дилемма – куда идти. Дело в том, что река свернула на север, тогда как дорога уходила на восток.
С одной стороны река – это гарантированный источник воды и пищи. С другой, дорога обязательно приведет к тем, кто ее торил в этой дикой степи. Как всегда, когда возникала проблема принятия решения, я посоветовался со своим спутником. Монгол думал недолго.
– По дороге день пройдем – смотреть будем. Людей нету – назад пойдем, к реке. Без воды плохо, – уверенно сказал Цендорж.
Я хотел было спросить у него, что он думает про дальнейшие наши перспективы, и вдруг понял, что это будет глупый в нашем положении вопрос. Планировать что-то, находясь на практически необитаемой планете, без энергии, без оружия и связи, бессмысленно. День прожили – слава богу. Два – двойная слава.
Оставив реку за спиной, мы двинулись на восток и вскоре наткнулись на совершенно немыслимое, невероятное сооружение. Нашу грунтовку наискось пересекала широкая, никак не менее двух метров, металлическая лента, состоящая из заглубленных в почву блоков сантиметров по двадцать толщиной и метра по полтора длиной. Посередине проходил глубокий паз с зубчатым дном, по краям виднелись еще два таких же, но без зубьев. Начиналась эта странная дорога где-то в бескрайних степях на северо-востоке и уводила за высокий холм. Грунтовка вела в том же направлении, но не в обход холма, а через его вершину.
Озадаченный сверх всякой меры, я уселся на траву поодаль металлической ленты. «Вот теперь, – говорил я сам себе, – никаких сомнений быть не может. Эта дорога явно сродни «объекту зеро». И тут же возражал, пытаясь оценить ситуацию со всех сторон: «Вовсе не обязательно принимать каждое искусственное сооружение за проявление инопланетных технологий. Вдруг это построили грейты? А ведь еще, хочется надеяться, где-то есть Первый малый модуль». В пользу последней версии говорит то, что при изготовлении блоков явно использовалась местная бронза…
Пока я размышлял, Цендорж занимался практическими исследованиями – сидя на корточках, осматривал идеально подогнанные друг к другу блоки. Монгол трогал их ладонью, ковырял их ногтем, обнюхивал и наконец изрек:
– В прошлом году сделали. По траве вокруг видно. На боку буквы.
– Где, где буквы?! – я вскочил, подбежал к нему.
Цендорж молча постучал согнутым пальцем по торцу блока. Согнувшись, я увидел немного ушедшие в землю выпуклые S и H, заплетенные в вензель. И вензель этот был мне отлично знаком – именно так маркировал свои изделия старина Зигфрид Шерхель…
Находясь в некоторой прострации, я плюхнулся прямо на нагретый металл. Эти блоки отлили у нас, за Перевалом. Но как?! Как за такой короткий срок они сумели это построить?
Сиплый вой разлился над степью, застав нас врасплох. Следом пришли новые звуки – глухой ритмичный шум и скрежет. Источник звуков явно приближался, и, вскочив, мы бросились в густые травяные заросли у подножия холма.
Высокий бурьян охряного цвета пах густо и пряно. Пышные соцветия мешали смотреть, но подняться в полный рост мы опасались. Ждать пришлось недолго. Минут через пять на дороге показался… состав? Не уверен, что этот странный транспорт нужно именовать так. Память подсказала еще одно слово: «эшелон», но, похоже, и оно не соответствовало действительности. Цендорж охнул и забормотал себе под нос что-то по-монгольски.
Охать и впрямь было от чего. По дороге катилось несколько соединенных между собой сооружений, над задним высился султан темного дыма. Впереди же двигался поставленный на колеса колпак метров пяти высотой, склепанный из листов металла и увенчанный башенкой. В узких прорезях по верху колпака виднелись темные фигуры, а над башенкой торчала голова наблюдателя в блестящем медном шлеме с откинутым забралом.
Следом за этим передвижным укреплением шла еще более странная конструкция – на вынесенных в стороны консолях располагались полусферы орудийных башен. Почему орудийных? Потому что стволы орудий – а что же это еще могло быть? – воинственно торчали из овальных портов. Посредине, укрытый все теми же темными металлическими листами, находился некий агрегат, о чем свидетельствовала высокая дымовая труба на растяжках. Колпак пламегасителя придавал ей вид мирный и неопасный, но я почему-то сразу понял, что это не так.
Тут память любезно подкинула нужные слова, архаичные и диковинные: «броневагон», «бронеплощадка», «бронепоезд», «паровоз». Да, все было именно так: мы видели перед собой самый настоящий бронепоезд, состоящий из бронированных вагонов, артиллерийской бронеплощадки и паровоза-толкача.
Всего состав насчитывал пять вагонов. О двух первых я уже написал, остальные же были куда как проще – обыкновенные будки на колесах, без окон, обшитые медными листами на заклепках. Паровоз – маленькое пузатое чудовище – пыхтел и грохотал, изредка издавая уже слышанные нами сиплые гудки.
Бронепоезд прополз мимо нас и укатил за холм.
– А мы пойдем через верх! – сказал я Цендоржу. – Только не высовывайся, понял?
– Да, сэр, – меланхолично ответил монгол.
– Да оставь ты это свое «сэр»! – рявкнул я на него. – Зови по имени. Мы столько пережили…
– Я буду говорить Клим-сечен, – после некоторого молчания отозвался Цендорж. – Сечен по-монгольски значит «уважаемый».
– Ну, пусть так, – я кивнул, – только больше никаких сэров…
Проломившись через охряные заросли, мы принялись карабкаться по крутому склону и спустя какое-то время оказались на вершине. И тут нас ждал новый сюрприз – по ту сторону холма, в небольшой долинке, обнаружилась настоящая крепостца, или, точнее, форт. Зубчатый частокол, бревенчатая башня, острые коньки крыш, а над всем этим, на флагштоке гордо реяло такое знакомое и даже, я бы сказал, родное красно-синее знамя Военно-Космических сил Земли.
Все мои сомнения разом развеялись.
– Наши! – с чувством сказал я и хлопнул Цендоржа по плечу. – Понимаешь, на-ши! Пошли быстрее!
Мы бегом спустились с холма и наперегонки помчались к частоколу, туда, где навстречу приближающемуся бронепоезду уже распахивались высокие дощатые ворота…

24 февраля 2205 года

Сидим в карцере. Наверное, это помещение, расположенное в хвосте третьего вагона бронепоезда, называется как-то по-другому, но я именую его так. Карцер. В который бросают узников, врагов и преступников. Узники – это мы с Цендоржем. Враги и преступники – тоже мы. Нас обвиняют в какой-то дикости – якобы мы засланы «с той стороны». С какой «той»?
Бред. Они тут все явно посходили с ума.
И ведь что интересно – много знакомых лиц, а комендант форта так и вовсе Мелех Хаддам, сириец. Правда, мы с ним тесно не общались, но то, что он меня знает, и знает хорошо, – факт!
Однако когда нас привели к нему, этот баскак сделал восточное лицо и заявил: «Впервые вижу». И вот теперь мы в карцере и нас везут на некую «базу» – «разбираться».
Вообще все очень странно и запутано. С нами никто не говорит, все очень заняты; бронепоезд прибыл эвакуировать форт. Все очень боятся какой-то угрозы с запада. Кто-то там здорово их напугал, поэтому спешка, поэтому бардак и злость.
Гарнизон форта насчитывает человек сто пятьдесят, как определил Цендорж. Все в доспехах, причем это не декоративные латы, защищающие от хрустальных червей, а настоящие средневековые доспехи: наборные панцири, литые нагрудники, наплечники, поножи, шлемы и прочее. И оружие. Помимо звенчей тут в ходу топоры, алебарды, копья, шипастые моргенштерны, пружинные арбалеты устрашающих размеров. Такое впечатление, что мы попали на съемки исторического фильма.
При всем при том эти вояки, как я уже говорил, напуганы и практически не способны сопротивляться. Да и вообще, будь я на месте Хаддама, первым делом всыпал по первое число тем, кто нас определял в узилище. Нас даже не обыскали! И если бы мы – теоретически – и в самом деле оказались какими-то диверсантами, то свободно смогли бы пронести на себе несколько килограммов взрывчатки и разнести эти громыхающие консервные банки к чертовой матери.
Прошло больше половины дня. Для отправления естественных надобностей у нас дыра в полу, еды и воды нет вовсе. Никто нами не интересуется, никто не заглядывает в смотровой глазок, украшающий дверь нашей передвижной темницы.
Цендорж сидит на корточках в углу и с отрешенным видом гнусавит что-то по-монгольски. То ли поет, то ли молится. Пить хочется невыносимо. Да и пожевать чего-нибудь тоже явно не помешало бы. Ну ничего, вот приедем на место, там я всем устрою веселую жизнь!
Вечер. Сужу об этом по тому, что свет в отхожей дыре потемнел. Если заглянуть туда, видны плиты дороги. Днем их было видно отчетливо, сейчас – еле-еле. Состав идет мягко, но грохот и лязг настолько утомили, что хочется заткнуть уши. Попробовал стучать в дверь – никакого эффекта. Цендорж спит или делает вид, что спит.
Когда стало совсем темно, неожиданно загремел засов, и к нам вошел рыжебородый парень в кожаной безрукавке, сплошь обшитой медными бляхами. Он повесил на крюк в потолке масляный вонючий светильник и поставил на пол кувшин и миску, полную каши.
– Жрите!
Цендорж мгновенно проснулся, потянулся к кувшину. Я же смотрел на рыжебородого. Определенно, я его знаю… Виктор? Владимир? Точно, Владимир Зимин, из команды Прохора Лапина!
– Здорово, Володя! – я изобразил самую искреннюю улыбку, на которую только способен. – Только не говори, что и ты тоже не узнаешь нас.
Парень нахмурился, рука его легла на рукоять звенча.
– Узнаю, почему нет. Только что ж вы, суки, столько времени прятались? А теперь, значит, объявились. Типа – какая радость, вот и мы! А этот… геолог, что с вами улетел, он небось в Горную республику подался, да?
– Игорь погиб, – тихо сказал я. И вдруг, повинуясь вспыхнувшей во мне ярости, бросился к Зимину, схватил его за плечи, тряхнул: – Ты можешь нормально объяснить, что происходит?! Ты можешь сказать нам, что за хрень тут творится?!
Парень испугано вытаращил глаза, лапая рукой звенч, но умница Цендорж подскочил сбоку, сноровисто расстегнул составной бронзовый пояс вояки и откинул его в сторону.
– Да вы чего, вы чего… – растерянно забормотал рыжебородый, пытаясь вырваться, – война же… Понимать должны!
– Какая на хрен война! – заорал я ему в лицо. – Месяц назад, когда мы вылетали с Перевала, никакой войны…
Я замолчал и отпустил его, осекшись на полуслове, потому что этот сибиряк посмотрел на меня так, точно увидел ожившего покойника.
– Ка-акой месяц? – сипло спросил он. – Мужики… Э-э-это… Вы пропали почти три года назад. Сегодня третье декабря 2207 года…

4 декабря 2207 года (25 февраля 2205?)

Это – правда. Разум отказывается верить. Так не бывает. Здесь все не так…
Всю ночь я не спал. Точнее, мы не спали оба. Цендорж все выл и выл на своем языке бесконечную песнь, а я тупо таращил глаза в темноту, пытаясь понять, как, как, каким образом такое могло случиться.
Вчера, когда Зимин сказал нам, какой сейчас год и число, я ему, конечно же, не поверил. Он запер дверь и ушел, вернувшись минут через десять. С ним пришли еще трое – командир бронепоезда Самсон Иванович Тагильцев, тоже из лапинцев, Мелех Хаддам и Миха. Да, да, тот самый резиноволицый Миха, ныне облаченный в нечищеный медный нагрудник и приплюснутый шлем-каску.
Они столпились в дверях, недоверчиво глядя на нас. Я принялся было убеждать их, что произошла какая-то необъяснимая вещь, что мы на самом деле отсутствовали всего месяц, но Миха неожиданно захихикал.
– Не гони, начальник, – сказал он. – Фуфлогонов тут и без тебя хватает.
– Красиво играете, – поддержал его Хаддам и оскалил белоснежные зубы в недоброй улыбке.
– Вот домой придем, там пусть и разбираются, где вы шлялись столько времени и кто вы такие на самом деле, – проворчал Тагильцев и запер дверь.
Бронепоезд грохотал на восток, мигала под потолком дымная коптилка. «А ведь и убить могут», – пронеслась в голове беспощадная в своей откровенности мысль.
Да, могут. Если война, если в самом деле война, и если сейчас действительно конец 2207 года, то мы с Цендоржем – типы не просто подозрительные, а прямые кандидаты в шпионы противника. Эх, знать бы только, что там за противник, и вообще – сколько всего могло произойти за это время!
Тут я несколько увлекся размышлениями на эту тему. Некстати вспомнилась Акка, ее прощальный поцелуй. Как она сейчас, здорова ли? Черт, а ведь если война… Жива ли?!
От этой мысли мне стало не по себе. Я вскочил и забегал по крохотному карцеру, то и дело задевая скорчившегося в углу Цендоржа.
«Так, что можно извлечь из того скудного набора фактов, которым я располагаю? Ну, то, что никакая помощь ни с какой Земли не пришла – это ясно. Энергии по-прежнему нет, и колония вынуждена была развиваться, опираясь на свои силы. Технологически они… черт, не они, мы, мы! Так вот – технологически мы весьма продвинулись: транспорт, укрепленные форты, оружие, доспехи, пушки на бронеплощадке, стало быть, и порох изобрели… С кем же война? С грейтами? Коалиция тоже высадила на Медею колонистов? Или войска, специально подготовленные для ведения боевых действий в условиях отсутствия электричества? Вот последнее – это похоже, похоже…» – Я попил воды и попытался вспомнить, что говорили наши тюремщики. Сейчас была важна любая информация.
Вспомнилась мне только ничего не объясняющая Горная республика, упомянутая рыжим Зиминым. По его логике выходило, что если мы лазутчики и нас заслали сюда, то Макарова должны были отправить в эту самую республику. Стало быть, Горная республика как минимум союзное нашим государство, а как максимум – центр нашей обороны. Почему-то мне и в голову не приходило, что Акка и Сокол могли сами нападать. Нет, оборона, недаром вот и эвакуация дальних форпостов…
Я понял, что запутался. Без дополнительной информации мне этот ребус не разгадать. Оставалось только одно – сидеть и ждать. Но как раз это и было самым сложным…

6 декабря 2207 года (27 февраля 2205 года?)

День-ночь – сутки прочь. Писать не о чем. Попытался разговорить Цендоржа, но он опять впал в прострацию и то ли не хочет, то ли не может говорить. Сидит и мычит. Начинаю за него волноваться.
На всякий случай ставлю в тетради две даты, старую (я называю ее нормальной), со знаком вопроса, и новую.
Еще дважды приходил Зимин, приносил еду и воду. На вопросы не отвечает, внутрь не заходит, оружие держит наготове. Я ему: «Кто во главе колонии? Майор Морозова?» Он молчит. Я ему: «Ну скажи хотя бы, сколько еще ехать?» Он в ответ: «Это секретная информация».
Сволочь.

7 декабря 2207 года

Утром нас разбудил грохот открываемой двери. Бронепоезд замедлял ход, скрежеща и шипя, словно металлический дракон. В проеме появился Зимин с клинком наголо. Сказал коротко:
– Выходите.
За дверью ждали еще несколько человек, все с оружием наготове. Нас провели по вагону и вытолкнули наружу. С непривычки дневной свет больно резанул по глазам. Пока мы терли их, привыкая, конвоиры ждали, окружив нас со всех сторон.
Бронепоезд стоял в степи у низкого длинного здания, сложенного из медных блоков. Вокруг бегали люди, волокли ящики и мешки, прыгуны тащили груженые повозки. Нас повели вдоль состава, мимо окутанного паром локомотива, и я наконец узнал, куда мы прибыли.
В полукилометре от нас высилась стена, защищающая Перевал. Но это был вовсе не тот невысокий, собранный в авральном темпе заплот, что возводился против хрустальных червей.
Теперь Перевал перегораживала высоченная, вровень со скалами, медная стена, подпираемая могучими контрфорсами. Поверху ее шли ряды бойниц, укрытых черепичной кровлей, а по бокам высились мрачные и величественные башни, на которых развевались знамена с символикой ВКС.
В стене имелись узкие ворота, над которыми нависало забрало с косыми бойницами. К воротам вела мощенная металлическими плитами дорога, запруженная людьми и повозками. Станция, куда прибыл наш бронепоезд, имела несколько путей, и на всех них стояли составы, один другого причудливее. Я заметил еще один бронепоезд, без пушек, но зато с катапультами на открытых платформах.
Пока нас конвоировали к воротам, я все пытался отыскать среди снующих туда-сюда людей знакомых, но то ли их не было, то ли я не узнавал никого… Впрочем, трудно разглядеть в бородатом латнике, облаченном в доспехи и шлем, какого-нибудь техника штурманской группы эвакотранспорта «Русь», с которым ты играл в пространственный футбол в сферическом зале 3D-гимнасиума.
А вот нас, похоже, узнали. Несколько человек даже бросили свою поклажу, застыв, точно вкопанные, а какой-то горбоносый, по самые глаза заросший густой черной бородой мужчина в мохнатом плаще, скроенном из полосатой шкуры неизвестного мне животного, попытался заговорить с нами, но Зимин молча отодвинул его, выразительно потрясая мечом.
В воротах бдительная стража в глухих колоколообразных шлемах выставила звенчи и не успокоилась, пока не проверила у наших конвоиров «документы» – в этом качестве выступали полированные бронзовые лепестки, носимые на шее и запястье левой руки. Такие «бэйджики» были тут у всех. Память снова услужливо подсказала нужное словечко: «пайзца».
– Да-а, друг Цендорж, похоже, изменился не только город, но и люди… – с усмешкой сказал я монголу. Тот молча пожал плечами.
Миновав ворота, мы оказались на замощенной площади, с которой открывался вид на знакомое плоскогорье. Знакомое? Я не смог сдержаться и удивленно присвистнул.
Все пространство от леса до реки, некогда пустынное и поросшее редким кустарником, оказалось застроено домами в два-три, а то и в четыре этажа. Причем это были не просто дома, а дома-крепости, дома-замки, с башнями, с какими-то редутами, зубчатыми стенами и даже рвами, заполненными водой из Безымянки. Все здания строились по одной технологии – из медных блоков – и казались воплощениями торжествующей технократии, материализовавшимся в металле гимном промышленному превосходству Земли даже здесь, на Медее. Это впечатление усиливали торчащие там и сям мачты гелиографов, на которых вспыхивали круглые сигнальные зеркала.
За замками, в отдалении, высились трубы и корпуса заводских зданий, теряющиеся в сизом дымном смоге. Я поежился – это походило на преддверие технократического ада.
На обширной пустоши, там, где некогда рос ныне полностью вырубленный лес, грохотали и ворочались паровые механизмы, напоминающие бульдозеры, – явно шла подготовка строительной площадки под какое-то новое сооружение. В стороне бухал барабан, и под его выматывающий душу ритм несколько десятков человек, ухватившись за канаты, поднимали угловатую конструкцию. Всюду копошились люди, слышался гомон и крики, пыль клубами поднималась в бирюзовое небо.
Но самым удивительным и поразившим нас был сверкающий дворец, да, да, именно дворец, выстроенный слева, у Обрыва. Стрельчатые арки, шпили на узких, изящных башенках, флюгеры, витражные розетки в высоких окнах. Весь устремленный ввысь, легкий, горящий в лучах Зоряной звезды, дворец напоминал одновременно и средневековые соборы Европы – пламенеющая готика, торжество духа над плотью, и спейсеры эпохи освоения дальнего космоса, эти межзвездные ковчеги, уносившие землян прочь от колыбели, в неизвестность.
Пораженный, я спросил у Зимина, что это за постройка. Он в ответ гордо задрал рыжую бороду и ответил:
– Это Главный дом. Дом Совета колонии.
– Нам – туда?
Зимин в ответ хмыкнул. Вопрос мой, впрочем, можно было считать риторическим – ну не на завод же нас поведут.
По широкой дороге, выложенной восьмигранной металлической плиткой, мы двинулись в сторону Дома Совета. От блеска начищенной бронзы болели глаза. Когда стены и башни укреплений остались позади, я посмотрел на восток, туда, где некогда лежало огромное тело посадочного модуля.
Моему взору открылась уходящая вдаль равнина, застроенная однотипными домиками под односкатными крышами. Кое-где над домами торчали вышки, но в целом это оказался типичный «низкий город», этакое предместье крупного земного мегаполиса.
На месте же модуля высилась сверкающая многометровая игла обелиска. И именно она окончательно убедила меня, что все происходящее вокруг – не сон, не бред, не игра воображения, а суровая правда. Мы в самом деле оказались на три года выброшены из жизни, вычеркнуты из вселенского бытия. Как, кем, почему – это требовало отдельного осмысления. Пока же надо было попытаться вернуться, снова стать живым, стать собой.
«Через несколько минут я увижу Акку». От этой мысли стало тревожно и даже страшно. Что я ей скажу? Правду? Ну да, конечно. Ураган, сыпучий снег, голод, «объект зеро» и каменный гурий на краю титанической воронки.
– Клим-сечен, – неожиданно прошептал идущий позади меня Цендорж, – не надо говорить про то, что двигает горы. Про все надо, а про это – нет.
– Почему? – не поворачивая головы, спросил я, хотя в душе и сам чувствовал, что монгол прав, уж слишком фантастически это все выглядит.
– Люди верят лжи охотнее, чем правде, – убежденно ответил Цендорж. Я кивнул. В конце концов, Игорь перед смертью просил передать слова об «объекте зеро» некоему Меченому, а не рассказывать всем.
Громада дворца нависла над нами, из ниш в стене выступили стражники, вооруженные странным оружием, более всего похожим на инструмент монтажников-спейсеров. Последовал уже знакомый ритуал осмотра пластинок, чтение сопроводительных бумаг. Нас попросили подождать, Зимин и начальник караула, кажется, кто-то из греков, скрылись за неприметной дверцей.
Ждать пришлось около часа. Когда высокие резные створки дверей, ведущих в покои дворца, распахнулись, в голове моей было пусто, а сердце заледенело…
Мы миновали несколько залов, высоких, наполненных светом и тишиной. Всюду резные колонны, барельефы, статуи. Тщательностью отделки все это великолепие не блистало, скорее наоборот. Сразу вспомнились Темные века, Каролинги, едва пересевшие из седел варварских вождей на королевские троны.
– Домина Анна ждет! – торжественным голосом возвестил некто в изукрашенных доспехах и толкнул дверь кабинета. Я с удивлением узнал в этом человеке секретаря колонии Иеремию Борчика. Облизнув пересохшие губы, я шагнул внутрь.
Небольшая комната, два окна, стол, шкафы, эмблема ВКС на стене. Акка почти не изменилась, только похудела да волосы стала стричь короче. Впрочем, нет, когда я посмотрел в ее глаза, то понял – изменилась. И дело тут не в усталых морщинках, просто Акка стала тем, кем, наверное, и должна была стать.
Правительницей. Госпожой. Доминой. Так ее первым стал называть Лускус. Он уже тогда все понимал.
– Аня… – ее имя слетело с моих губ непроизвольно. Я замер в нескольких шагах от стола, за которым она сидела. Цендорж и дворцовая стража остановились позади. Я слышал, как монгол неловко переминается с ноги на ногу.
Акка встала, внимательно разглядывая меня. На мгновение по ее лицу пробежала легкая тень. Что это было? Волнение? Жалость? Грусть?
– Что всегда лежало в холодильнике на нижней полке? – негромко, так, чтобы не услышали остальные, спросила она. Акка не стала ничего уточнять – в каком холодильнике, где, что. Просто спросила. Я усмехнулся – проверка. Ну что ж…
– Термогрелка. Ты говорила, что мама приучила тебя…
– Довольно, – она обогнула стол, высокая, стройная, в облегающем струящемся платье, подошла ближе. – Ну, здравствуй, Клим. Вот ты и вернулся…
– Да. Как ты?
– Как видишь. А вот как ты? Где вы были? Где Макаров?
Я сглотнул. Акка должна была знать, хотя бы в общих чертах, нашу историю, ей наверняка доложили. И я понял – не верит. Она мне не верит! Она – мне!
– Это долго рассказывать… – проговорил я, обмирая.
– Рассказывают сказки. Мне нужен доклад, по всей форме. Или ты за три года забыл, что являешься военнослужащим? – в голосе Акки зазвенела сталь.
– Да пойми же, не было никаких трех лет, пойми! – крикнул я в отчаянии. Стражники, громыхнув алебардами, возникли рядом, тяжелые руки в латных рукавицах легли мне на плечи. Акка жестом приказала им – отпустите. Заговорила мягко, но я почувствовал в ее словах скрытое раздражение:
– У нас сейчас очень тяжелое положение. Идет война. Мы были к ней не готовы, мы потратили колоссальное количество ресурсов на гражданские объекты. Враг наступает, враг имеет превосходство и в людях, и в вооружении. В последнее время участились случаи диверсий. Нам приходится эвакуировать колонистов, делать оружие, проводить мобилизацию, привлекая стариков, женщин и подростков. И в этот самый момент появляешься ты, без Макарова, знания которого нам сегодня остро необходимы, и рассказываешь, что покинул Перевал месяц с лишним назад. Подумай сам, как я должна отнестись к тебе?
– Но ты же знаешь меня, – сказал я, чтобы хоть что-то сказать.
Она покачала головой, вернулась за стол. С минуту в кабинете висела напряженная тишина.
– Сделаем так, – наконец сказал Акка. – Во-первых, сержант Елисеев, подадите письменный рапорт по всей форме. Во-вторых, до особых распоряжений сержант Елисеев и рядовой Цендорж э-э-э… Табын поступают в распоряжение министра промышленности, науки и технологий Зигфрида Шерхеля. Третье: до особых распоряжений сержант Елисеев и рядовой Цендорж Табын находятся на положении поднадзорных, без карточек личности. Надзор за сержантом Елисеевым и рядовым Цендоржем Табыном будут осуществлять сотрудники Корпуса общественной безопасности колонии. Все.
Я еще не до конца осмыслил услышанное, как с легким скрипом распахнулась дверца того, что я принял за шкаф, и человек в зеленом комбинезоне положил перед Аккой лист бумаги. Она внимательно перечла свой приказ, подписала и вручила его Борчику, самодовольно улыбающемуся в стороне. В своих раззолоченных доспехах он походил на клоуна.
– Господа, вы все свободны.
– Аня, зачем ты так! – Я попытался поймать ее взгляд, но тщетно. Стражники грубо развернули меня и буквально вытолкнули из кабинета. Зимин, дожидавшийся в коридоре, развел руками:
– Так вышло… Мы думали…
– Вы думали, его батальоном командовать поставят? – насмешливо фыркнул Борчик, выходя следом за нами.
– Мы думали, вы во всем разберетесь, – пробурчал Зимин в бороду.
– Домина Анна во всем разобралась! – торжественно провозгласил Борчик. – И я, как командующий укрепрайоном, не вижу никаких оснований сомневаться в ее решении.
– Никто и не сомневается. – Зимин развел руками. – Клим, ты это… ну, извини, что ли.
– Нормально. Прохора увидишь – привет ему, – ответил я.
Теперь нас сопровождали дворцовые стражники. Идти пришлось долго. Мы миновали пустошь, на которой по-прежнему грохотали паровые бульдозеры, вошли в распахнутые ворота, под блестящие медные буквы: «Промышленная зона», и углубились в лабиринт узких проходов между закопченными цехами.
Шум, гарь, деловитые люди в кожаных фартуках, штабеля металлических болванок, ухающие паровые машины, трубы, и дым, дым, дым, застилающий небо.
В двухэтажном здании, украшенном вывеской «Заводской отдел Корпуса общественной безопасности», в грязной и темной дежурке, стражники сдали нас с рук на руки угрюмому афганцу. Тот несколько минут разглядывал сопроводительную бумагу, потом рявкнул в раструб переговорной трубы:
– Хасим!
Явился пузатый бородач с двумя мечами на поясе. В волосах застрял мусор, на нечищеном шлеме отчетливо выделялась припаянная заплата.
– Спишь, э? – дежурный сунул толстяку под нос бумагу. Они о чем-то поговорили на своем каркающем языке, затем Хасим махнул нам, пошли, мол.
– Куда теперь? – поинтересовался я.
– Он отведет вас к министру, да продлит Аллах его дни. Герр Шерхель разберется, что с вами делать, – не глядя на меня, ответил дежурный.
Через узкую арку мы попали в темный коридор с множеством дверей. Вязкий шум забил уши, пахло горелым и кислым. Стало очень жарко, и жар этот, сухой, тягучий, накатывал вязкими волнами. В горле запершило, на глаза навернулись слезы.
Коридор неожиданно кончился, и я ощутил себя муравьем, попавшим в духовку. Мы стояли в огромном цеху, дымном и гулком. Полумрак скрадывал расстояние и размеры предметов. Сказочными драконами клокотали пузатые печи, адским пламенем полыхали топки. С лязгом прокатился состав вагонеток, увлекаемый небольшим уродливым паровозиком. Трещали ременные приводы станков. Вспыхивали фейерверки искр. Тускло блистали бока медных болванок, сложенных в высокие поленницы. Кран, похожий на уэллсовский марсианский треножник, притащил из мрака зубастый ковш с рудой и вывалил ее в печь.
– За мной идите! – прокричал провожатый, и мы, прижимаясь к черным, покрытым жирной сажей стенам, пошли через весь цех, то и дело оступаясь и спотыкаясь. Вокруг ревела на разные голоса промышленная преисподняя. Цендорж втянул голову в плечи, опасливо озираясь. Я неожиданно ощутил в душе гордость – даже без электричества, без умных машин и квалифицированных специалистов люди смогли почти что с нуля создать необходимый для выживания научно-технический потенциал.
Узкая крутая лестница привела нас к медной двери под самой крышей. Хасим с важным видом открыл ее, посторонился, пропуская нас. Первое, что я увидел, войдя в небольшую комнату, заставленную столами и стеллажами, – лист бумаги на стене. На нем не очень ровно, но со старанием было выведено: «Работай. Твоя старость спросит тебя, где была твоя молодость».
Сидевшие за столами люди поднимали головы, с удивлением смотрели на нас. Знакомые лица, приветственные возгласы. Франческа Кьянци, располневшая, в бесформенном балахоне, подошла, улыбаясь. Хасим молча вручил ей бумагу, выписанную во дворце, поклонился и ушел.
– Где же вы были, Клим? – не дожидаясь ответа, Франческа, продолжая улыбаться, повела нас через анфиладу комнат. – Здесь у нас конструкторское бюро, инженерная служба, химическая лаборатория… А это кабинет Зигфрида.
Шерхель, увидев нас, выпучил глаза и с криком: «О, майн гот!» – бросился обниматься. Он тоже изрядно прибавил в весе, отпустил пышные усы с подусниками и вообще выглядел солидно, как и подобает министру.
– Милый, я пойду – нужно закончить чертежи ходовой части, – проворковала Франческа. Немец поцеловал ее, кивнул:
– Конечно, дорогая.
Я усмехнулся, подмигнул Шерхелю.
– А ты, смотрю, времени не терял.
– Э, Клим, время терять нельзя ни в коем случае. Мы уже второго ждем. Сыну, Эрику, два года исполнилось.
– Поздравляю.
Зигфрид, вдруг спохватившись, принялся усаживать нас, гаркнул в крохотное окошечко:
– Грета! Чаю, бутербродов!
Повернул к нам сияющее лицо.
– Ну, рассказывайте!
– Ты бумагу-то почитай сперва, – остудил я его гостеприимный пыл.
– Бумагу-бумагу… Плевать мне на бумагу! Знаю я уже, что там. Вы мне сами скажите – что было? Чего не было? Все-таки столько времени прошло…
В комнату, плавно покачивая крутыми бедрами, вплыла дородная дама с пышной прической, внесла поднос, стрельнула глазами.
– Мой секретарь, Грета, – отрекомендовал ее Шерхель, взмахом руки отпустил заинтересованно застывшую было женщину. Когда дверь за ней закрылась, вполголоса сказал: – Не моей волей поставлена. Я знаю это – и терплю. Вот так теперь мы живем, Клим. Ну, так ты будешь говорить?
Я вкратце рассказал ему про наше путешествие, опустив только «объект зеро». Шерхель внимательно слушал, помешивая ложечкой в стакане. Когда я закончил, воцарилась тишина, нарушаемая лишь еле слышным здесь заводским шумом.
– Досталось вам… Макарова жалко…
Он вдруг вскочил, лицо налилось кровью. Стукнув кулаком по столу, рявкнул:
– Фердаммтэ шайсе! Проклятая жизнь!
В кабинет заглянула обеспокоенная Грета. Шерхель едва не бросил в нее стакан. Дверь захлопнулась.
– Успокойся, Зиг. Давай лучше расскажи, что тут у вас случилось за эти годы, – я старался держаться спокойно, но после вспышки ярости немца мне тоже очень захотелось от души врезать кому-нибудь по физиономии.
– Погоди, Клим. Успеется. Давайте-ка выпьем, друзья. За упокой души Макарова выпьем. За таких людей обязательно нужно пить…
Шерхель подошел к стене, из которой торчало несколько разнокалиберных трубок – не то переговорных, не то пневмопочтовых, подставил стакан, повернул вентиль, и по кабинету поплыл давно забытый мною запах.
– Шнапс! Сами делаем! – оскалился немец. – Давайте стаканы, парни. Ну, за Игоря. Пусть земля ему будет пухом…
Шнапс упал в желудок зажигательной бомбой. Я закашлялся, пытаясь заесть жуткое сивушное послевкусие. Рядом с надсадой кашлял Цендорж.
– Э-э, простите, неразбавленный… Я сам такой предпочитаю… – растерялся Шерхель.
– Ладно, не дети, – прохрипел я, вытирая выступившие слезы. Мы молча ели бутерброды. Потом осоловевший Цендорж заплетающимся языком попросил разрешить ему поспать. Мы уложили монгола на диване, а сами выпили еще по чуть-чуть.
Отдышавшись, я отставил стакан и посмотрел на Шерхеля:
– Ну, рассказывай. Как вы докатились до жизни такой? Что за война? Почему Борчик – командующий? И вообще…
И Зигфрид начал рассказывать, время от времени понижая голос до шепота. Говорил он, как обычно, короткими, рублеными фразами, а когда волновался, то и дело вставлял в речь немецкие слова.
– Вы улетели в конце января, да? Ну, недели три ничего такого не происходило. А в начале марта люди заметили на орбите движущиеся звезды. Все очень радовались – наконец-то. Шайсдрек! Нет ничего хуже обманутых надежд… В один прекрасный день в небе появилось белесое такое пятно. Пятно, а вокруг сияние. Нашлись знатоки, объяснили – так бывает, когда продавливают гравитационный колодец. Народ чуть с ума не сошел от восторга. Два дня колодец этот опускался. Наконец светящийся столб уперся в поверхность планеты, возле реки это было. Он метров сто двадцать в диаметре, весь переливается. Мы встречу торжественную подготовили, люди собрались, даже уголовники пришли. Дорожку выложили медными плитами к зданию Сокола, добровцы построились, все принарядились. Те, кто в ВКС служил, мундиры и комбинезоны почистили, остальные так… А день солнечный, ясный. Праздник был, понимаешь, Клим? Праздник…
И вот опускается в колодце высокий серый диск. Чернышов его сразу признал, сказал нам, что это большой десантный бот повышенной живучести типа «Архелон». Когда бот лег на грунт, там, наверху, отключили колодец. И сразу наружу полезли солдаты, сотни полторы, не меньше. Все в защите, со штуковинами странными в руках. Я таких никогда не видел. Лускус объяснил, что это пулевое оружие, оно раньше на Земле в ходу было. Нам бы, шайскерлям, уже тогда понять надо было, что они не в гости пожаловали, ну да все себя как дети вели! Еще бы, столько ждали, так надеялись…
Солдаты оцепили бот, оружие на изготовку держат. И выходит к нам этакий говнюк, небольшого роста, но тоже весь в композиционной броне, в шлеме и с пулевой винтовкой в руках. Глазами туда-сюда – зырк, зырк. А народ кричит, напирает. Госпожа Анна подошла, все по форме, откозыряла, докладывает, мол, жители планеты Медея в лице коменданта колонии майора Морозовой приветствуют долгожданных спасителей и избавителей. И спрашивает – с кем имею честь?
Говнюк этот аж подпрыгнул. И орать начал – вы что, майор, белены объелись? Какие жители, какие спасители? На Медее должен находиться лагерь для особо опасных преступников, а я, дескать, генерал Жильберт, прибыл с инспекционной проверкой. Где начальник лагеря? Где охрана? Где, черт побери, сам лагерь? Что за бардак?
Госпожа Анна, помню, побледнела сильно. Но ответила спокойно: про катастрофу, про погибших, про Устав ВКС. Этот затрясся весь, рукоятку на своей винтовке начал дергать. Сейчас-то мы знаем, что он ее в боевое состояние приводил, а тогда никто не понял ничего. Следом за ним и солдаты зашевелились. Тут он и говорит – майор, немедленно загоните заключенных по баракам и извольте предоставить всю документацию по лагерю.
Я смотрю, а ребята наши уже кулаки сжимают, многие готовы морду набить генералу. Да и народ притих, вслушивается. Госпожа Анна говорит – нет никакой документации. И вообще, видимо, произошла ошибка. А потом опять – про катастрофу, про погибших. И про то, что сюда, на Медею, летели одни добровольцы.
Тут говнюк хохотать начал. Ржал, точно першерон, пиммель недоделанный. Отсмеялся и говорит: вы что, майор, ослепли? Какие добровольцы? Сюда собрали все отребье, всех врагов Федерации, человеческий мусор. А что до катастрофы – произошла накладка. Феномен отсутствия на поверхности Медеи электрической энергии нам, мол, был неизвестен, модули должны были приземлиться штатно. Видимо, вам не повезло. Вообще же в настоящий момент на высоте тринадцати километров над планетой электрические приборы уже работают. И снова – мол, не повезло вам, но это ничего не меняет.
Я гляжу – госпожа Анна губу закусила. Стоит, молчит. А генерал распалился. Жаль, говорит, что профессиональные кадры погибли. Ну да ничего. У меня, говорит, есть полномочия. Будем исправлять ошибку.
Тут Чернышов и спрашивает у него: а что, экипаж посадочных модулей по изначальному плану тоже должен был в лагерниках оказаться? Говнюк ему отвечает: нет, мол, вас планировалось забрать позже, вот сейчас. Но теперь об этом не может быть и речи. Властью данных мне полномочий, говорит, я перевожу вас из ВКС в служащие Министерства внутренних дел. И вообще, говорит, соблюдайте, лейтенант, субординацию.
Ну, до людей дошло в этот момент, о чем речь. Мне, признаться, сильно не по себе стало. Что ж такое, думаю, мы тут сто раз погибнуть могли, боролись, строили, с червями этими бились, а теперь нас в бараки? Ну, и остальные, надо полагать, такие же мысли имели.
А генерал уже своим командует: толпу разогнать, остаются только вэкаэсники. Остальных – вон, за реку! По сопротивляющимся открывать огонь на поражение. И сразу десяток солдат к нам, к тем, кто в Сокол входил, подскочили и давай прикладами орудовать, оттесняя нас от экипажников «Руси». И мисткерль какой-то в воздух пальнул. Стреляет это пулевое оружие громко, что и говорить.
Вой поднялся страшный. Мы упираемся, вот-вот до драки дойдет. Госпожа Анна пытается что-то втолковать генералу. Чернышов, Гриша Панкратов, другие вэкаэсники к нам подошли, встали рядом. Говнюк это увидел да как заорет: это что, бунт? Тогда всех за реку, всех! Я, орет, наведу здесь порядок!
А Лускус тем временем вперед протиснулся и давай молча у одного из солдат винтовку из рук выворачивать. Солдат в крик. Ну, и полоснули они по нам из всех стволов. Добровцы за звенчи схватились и на солдат кинулись. Да разве клинок против пули совладает?
Люди рядами валились. Солдаты палили без разбору, во всех – женщин, детей, стариков. Кровь везде, винтовки грохочут, пыль, шум. Веришь, Клим, вспоминать страшно!
Нас только одно спасло – дистанция. Будь мы не накоротке – одолел бы нас говнюк этот, генерал Жильберт. А так… В общем, две с лишним тысячи наших полегло. А уж раненых – не счесть. Мне самому ногу пробило. Госпожа Анна пулю в плечо получила, Лускуса ранило дважды.
Ну, солдат забили, кончено. Засекли звенчами, ногами затоптали. Один генерал в живых и остался. Прохор Лапин постарался, булыжником оглушил в самом начале. Его ребята и в бот прорвались, охрану из арбалетов перебили. Знаешь, они такие здоровенные арбалеты делают, называют их самострелами. Болт длинный, как стрела у лука, и бьет очень сильно.
Как все закончилось, собрали экстренное заседание Сокола. Пятерых не досчитались. Старого Константоса Киприади. Мушаффита, помнишь, бедуин, седой весь? Монгола, его Чоном звали. Георгия Иванкова, бывшего священника. И Петра Яновича…
Я не сумел сдержаться – выругался. Жалко было всех, но с Желтовским мы дружили, старик чем-то напоминал моего деда.
– Что ж вы сделали с генералом? – хмуро поинтересовался я.
– Отправили обратно. Натурально – содрали с него броню, мундир, связали, положили в бот, туда же поместили послание, адресованное командованию ВКС и руководству Федерации. Ровно через сутки с орбиты снова продавили колодец и подняли бот. Он ушел в небеса, а у нас тут началось самое страшное… Давай еще выпьем, Клим. Тяжело вспоминать про такое.
Я кивнул. До меня только сейчас стала доходить вся чудовищность того, о чем поведал мне Шерхель. Влив в себя обжигающий шнапс, я шумно выдохнул и спросил:
– Выходит, если бы мы на «Кондоре» сумели подняться на тринадцать тысяч, у нас могли заработать и персоналки, и импульсаторы, и связь, и…
– И все остальное, – кивнул Шерхель.
– Так какого же рожна! – заорал я. – Какого, я спрашиваю, рожна вы тут в клуб любителей старины играете? Паровозы, алебарды, кольчуги всякие… Почему не строите воздушный флот? Аэрократия – и все дела!
Немец жалко скривился, тряхнул лысеющей головой.
– Не торопись, Клим. Ты не знаешь, что было потом, после того, как мы отправили послание и генерала.
Я шарахнул кулаком по столу:
– Да плевать мне на то, что было потом! Я вижу то, что есть сейчас!
Каюсь, во мне бурлил выпитый шнапс. На Шерхеля давить – себе дороже, а я, похоже, перегнул палку. Зигфрид нахмурился, сжал стакан своими красными лапами.
– Если ты напился – иди спать. Если хочешь слушать – закрой рот. Пропадал невесть сколько времени неизвестно где, а теперь будешь учить нас, что и как делать? Думаешь, один такой умный? Думаешь, все другие – дураки?
Некоторое время мы молчали, исподлобья глядя друг на друга. Наконец, чтобы как-то разрядить ситуацию, я спросил:
– А почему вместо школы и больницы вы построили крепости?
– Это и есть школа, больница, детский сад… – немедленно отозвался Шерхель, помолчал и добавил: – Они детей воровали. Понимаешь, Клим? Детей… Э-э-э, да что тебе объяснять…
– Ну все, все, извини! – Я примиряюще поднял руки. – Погорячился. Мне тоже сейчас несладко. Я несколько лет жизни потерял не за хрен собачий.
Зигфрид кивнул, закаменевшее лицо его смягчилось.
– На чем я остановился?
– На том, что было после того, как с орбиты подняли бот. Но погоди, у меня вопрос: а что было в послании?
Шерхель усмехнулся:
– Все просто. Мы написали, что военная администрация колонии на планете Медея выражает озабоченность по поводу инцидента, произошедшего по вине генерала Жильберта. Ну, и само собой, что колония является неотъемлемой частью Федерации, признает ее конституцию, законодательные акты и в ближайшее время надеется перейти от военной формы управления к созданию гражданских институтов власти.
– А зачем вы связали генерала?
Немец снова усмехнулся.
– Чтобы те, кто его принимал там, наверху, могли получить наше послание. У нас не было уверенности, что этот вонючий хорек не попытался бы скрыть или уничтожить наше обращение. Тут вообще некоторые посчитали, что генерал слишком много на себя взял и что по головке его не погладят.
– Понятно… – Я кинул в рот пластинку вяленой прыгунятины, пожевал. – Значит, лагерь. Одним выстрелом двух зайцев… Это кто ж у нас в правительстве такой хитроумный?
– Не знаю. – Шерхель встал, нацедил в стакан мутноватого шнапса, жестом предложил мне.
– Погоди, Зиг, а то меня и впрямь с непривычки развезет. Три года не пил, страшно подумать!
Шерхель хохотнул моей невеселой шутке, кивнул:
– Тогда и я пока не буду. Но потом – напьюсь, фердаммтэ шайсе!
Он сел и начал рассказывать дальше.
– На самом деле иллюзиями себя никто не тешил. Мы очень боялись орбитальной бомбардировки. Поэтому, едва стихли выстрелы и унесли раненых, госпожа Анна приказала выводить людей за Перевал, подальше от Дома Совета. Расчет был прост – по рассредоточенным группам бить не будут, ударят сюда, где скопление построек. Многие не хотели уходить, люди уже обжились, приспособились. Начинать все с нуля в голой степи или в горах – сам понимаешь, каково это. Но госпожа Анна стояла на своем твердо, и добровцы иной раз выдворяли людей силой.
Конечно, мы ждали не только и не столько возмездия. Они должны были принять какое-то решение, как-то отреагировать на наши действия и на наше обращение.
Семь ночей мы с замиранием сердца следили за перемещениями огней на орбите. А на восьмой день они ушли. Улетели. Бросили нас, и, видимо, уже окончательно. Всех охватила растерянность, даже паника. Я как сейчас помню – багровое небо, ветер с гор и люди, потерянно бродящие повсюду…
Мы все свои надежды связывали с Землей, мы верили, что нам помогут. А нас сперва попытались засадить за двойные спирали, а потом попросту бросили. О, Клим, что творилось в те дни в колонии! Женщины рыдали, то и дело вспыхивали митинги, драки, было несколько пожаров. Многие вспомнили о религии. Главврача нашего помнишь, Изольду Ивановну?
Я кивнул – высокая, уже немолодая, но энергичная брюнетка фактически спасла мне жизнь, когда я после катастрофы валялся в импровизированном госпитале.
– Она церковь в своем доме сделала. Службы проводила. А когда все произошло, прочитала людям проповедь о грехах, за которые нас всех и покарал Господь. В общем, ушла она. Монастырь женский, говорят, основала где-то в горах, там, на юго-западе от нас. В монастыре живут только вдовы и сироты. Как уж они там выживают – не знаю, но те, кто у них бывал, рассказывают, что видели самый настоящий монастырь. Стены, башни, церковь, колокольня, кресты…
А в общем и целом – паскудно тут у нас было, когда орбита очистилась. Очень паскудно…
Он сделал паузу, тоскливо вздохнул и отхлебнул-таки из стакана – как воды глотнул.
– А потом уголовники, ну эти, в желтых куртках, нарушили договор. Все это время они тихо-мирно сидели на своей территории, и один бог ведает, что у них там творилось. Впрочем, нет, наверное, у госпожи Анны были там свои агенты, они ей докладывали, что и как, но лично я, да и остальные понятия ни о чем не имели.
И вот они вышли. Ночью, быстро и скрытно их боевые отряды заняли жилые кварталы за рекой, пробились к складам и остановились на подступах к Дому Совета. Госпожа Анна объявила тревогу, добровцы и вообще все, кто мог, заняли оборону вокруг Дома и заводской территории.
Два дня мы стояли друг против друга, а за спинами уголовников через Перевал уходили на запад их товарищи. На третий день к нам прибыли парламентеры. Собственно, они просто известили нас, что теперь, когда все карты открыты, нет никакой нужды в Соколе и военной администрации. Их лидер, некий Сычев, ну, ты о нем слышал, объявил себя правителем Медеи и призывает всех желающих стать гражданами его империи. Он произнес речь, в которой постоянно говорил о свободе: мы – свободные люди, свобода выбора, каждый имеет право сам решать, потому что он свободный человек, и все такое прочее… А в конце: все, кто хочет быть свободным, пожалуйте к нам, не обидим и дадим возможность жить без диктата самозваной администрации колонии. Вот так, Клим, нам и объявили. Ни много ни мало.
Самым мерзким в этой истории оказалось то, что все колонисты, выселенные за Перевал ранее, а это без малого триста пятьдесят тысяч человек, фактически были отрезаны от нас отрядами новоявленного императора.
В общем, мы столкнулись с мятежом, бунтом в чистом виде. Конечно, госпожа Анна ответила парламентерам так, как надо, сказала все, что полагается говорить в подобных случаях, – о выдаче вождей мятежа, об ответственности, о готовности Сокола простить рядовых исполнителей… Ты вот улыбаешься, а посланники Сычева просто рассмеялись госпоже Анне в лицо. Они отлично понимали, что слова, сказанные ею, словами и останутся. И тогда госпожа Анна сделала… и сделала, я так считаю, – ошибку. Но большинство членов Сокола ее поддержало, и громче всех тот самый Борчик, о котором ты спрашивал. В общем, она заявила, что не может считать посланцев Сычева парламентерами, потому что они мятежники, преступники, а по закону военного времени с преступниками не церемонятся… Их казнили, а отрубленные головы выдали Сычеву в корзине.
– Ни хрена себе! – непроизвольно вырвалось у меня. Акка, похоже, заигралась со своей решительностью и упрямством.
– Да, да, – Шерхель развел руками. – Я уже говорил – мне это не понравилось с самого начала. Но госпожа Анна повторила слова какого-то древнего завоевателя: «Боишься – не делай. Делаешь – не бойся», и отдала приказ атаковать мятежников. Это была первая масштабная битва людей с людьми на Медее. Войско Сычева, или, как мы их стали называть потом, свободники, в тот момент было хуже оснащено и вооружено, но брало числом. Все пространство от Дома Совета до реки оказалось усеяно телами убитых и раненых. Никто не победил. К ночи Сычев отвел своих за Перевал, и госпожа Анна велела укрепиться и стоять насмерть. Но нас никто и не думал штурмовать. С рассветом свободники ушли в степь, и только тогда мы обнаружили, что остались без всего.
Мятежники выпотрошили склады, унеся с собой не только продовольствие, не только запасы тканей, но и все железо, снятое с модуля. Пропало оборудование, оружие, приборы и материалы. И еще: исчезли все энергонакопители, батареи, аккумуляторы и элементы питания. Правда, потом выяснилось, что весь этот ненужный на поверхности Медеи хлам утащили задолго до начала войны, и не свободники, а стэлмены. А вот свободникам в буквальном смысле слова под шум битвы удалось похитить почти семь десятков пулевых винтовок и практически все патроны. И, наконец, самая главная потеря: свободники увели Чжао Жэня и всю его инженерно-конструкторскую группу.
– Да уж, – ошеломленный рассказом Шерхеля, я потянулся за стаканом, отхлебнул и некоторое время осмысливал услышанное. – И что же дальше?
– Дальше? – Зигфрид встал, подошел к круглому окну, заложил руки за спину. В цеху гудело и грохотало, видимо, работа тут шла круглосуточно. – Дальше – больше. Сычев обосновался далеко на западе, в отрогах Экваториального хребта. Там у него столица, Фербис, и сеть хорошо укрепленных крепостей. Подданных своих новоявленный император расселил чуть ли не по всему материку, повелев разводить скот, ловить рыбу, рубить лес, возделывать землю – и платить налоги за право жить свободной жизнь, то бишь «взнос свободы». Ну, а нас объявил вне закона, хотя великодушно разрешил всем желающим покинуть «обитель зла», как они там именуют нашу колонию, и невозбранно переходить в его подданство.
– Действительно, редкое великодушие, – пробормотал я. – Хитер этот свободный император. Сычев, Сычев… Погоди, Зиг, а Лускус? Он не мог не быть в курсе всех приготовлений желторобников!
– В том-то и дело, – грустно улыбнулся Шерхель. – Я вообще думаю, что без участия этого человека у свободников ничего бы не получилось…
– Ты хочешь сказать?..
– Я уже сказал, Клим. Твой Лускус – предатель. Точнее, даже не предатель, а вражеский агент. И именно поэтому к тебе сейчас такое… как бы помягче выразиться… настороженное отношение, ведь вы дружили, и он помогал тебе.
Я опустил голову. «Вот, значит, как. Но если Лускус – это тот самый Меченый, о котором говорил перед смертью Игорь Макаров, то вся история приобретает куда более интересный оборот…»
– Ружье, висящее на стене, обязательно должно выстрелить, понимаешь? Это закон, придуманный не нами и не в наше время, – сказал между тем Шерхель.
– Ага, конечно. Но ты не учитываешь одну важную деталь: этот, как ты говоришь, закон был придуман во времена, когда люди еще не додумались сделать висящее на стене ружье предметом интерьера. Предметом, который стрелять не может в принципе, – ответил я.
Немец хотел возразить, но, пожевав губами, только махнул рукой. Мы помолчали, какое-то время посидели в тишине. Наконец я не выдержал:
– Зиг, ну их всех к бесу. Что было дальше?
И Шерхель продолжил свой рассказ:
– Поначалу они нас не трогали. А потом началось – набеги, диверсии, похищения детей…
– А детей-то зачем?
– Все просто. Они похитили двадцать семь малышей, и Сычев объявил: если родители хотят увидеть своих чад живыми и здоровыми, то должны переселиться на территорию империи и принять имперское подданство.
– И что? Вы отпустили родителей?
– Конечно. Тут и обсуждать было нечего, – Шерхель махнул рукой. – Да что там говорить! Чжао Жэнь им ракеты делает, у них теперь армия в шесть раз больше нашей. Кавалерия, пехота, передвижные ракетные батареи… Мы, конечно, тоже без дела не сидим, но расклад не в нашу пользу. Сильно не в нашу. Был момент, года полтора назад, когда мы закрепились в степи, создали несколько укрепленных поселений, вышли к океану, начали строить сеть дорог, видел небось. Бронепоезда вон построили, взрывчатку мощную научились делать…
– А порох? Если бы у нас был порох, то…
– Знаю, знаю! Если бы у мельника были рога, он был бы чертом. – Зигфрид вернулся к столу. – Да, мы теоретически можем скопировать и наладить производство пулевых винтовок. И свои образцы разработать – тоже не проблема. А вот порох… Не дается он нам. Смешно, шайсе, очень смешно! Мы не в состоянии вновь изобрести то, что на Земле изобрели чуть ли не до нашей эры.
– Погоди, Зиг. Я же явственно видел пушки на бронепоезде! Они чем, святым духом стреляют?
Шерхель иронически посмотрел на меня, отхлебнул из стакана, утер выступившие слезы и ответил:
– Это паровые пушки, Клим. Стреляют разрывными снарядами, которые выталкиваются из ствола паром. Бьют по максимуму на пять сотен шагов. Оружие неплохое, но с ракетами свободников не сравнить.
– А как же…
– Слушай! – перебил меня немец. – Я устал. Я устал говорить и устал вспоминать. Давай напьемся, а? Надеремся, как настоящие швабы, будем орать песни и топать ногами! Не могу я больше говорить обо всем об этом. В дерьме мы. По уши. И точка.
Я посмотрел ему в глаза и кивнул:
– Давай, Зиг. Давай напьемся и будем орать песни. Наливай!
И мы наливали. И пили. И пели. И говорили, и разговор наш всякий раз возвращался к одному – что делать? Мы спорили, орали друг на друга и едва не подрались, а может, и подрались…
…Часа через три, когда запасы шнапса истощились, мы собрались покинуть гостеприимный кабинет Шерхеля.
– Ночевать будешь у меня, – заплетающимся языком прошамкал Зигфрид.
– А как же… – я указал на мирно похрапывающего на диване Цендоржа.
– О твоей желтопузой обезьяне позаботится Грета, – похабно ухмыльнулся Шерхель.
– Дурак ты! Цендорж мне жиз… жизнь спас! – гораздо громче, чем надо, сказал я. – Из… извинись немедленно!
– Ах, простите меня великодушно, желтопузая обезьяна! – Немец бухнулся на колени и церемонно поклонился спящему Цендоржу. Я было наладился дать ему по шее, но вот дал ли? В памяти моей тут зияет обширный провал, а следующее «включение» происходит уже в доме Шерхеля. Я, практически трезвый, в гордом одиночестве сижу на балконе, смотрю на серебряный диск Аконита, и в голове моей, как мошкара у лампы, толкутся злые и невеселые мысли.
Я никогда не верил в плохое. Весь мой жизненный опыт встает на дыбы, когда я впадаю в уныние. Я верю в лучшее, верю в удачу, в сказку, в чудо, наконец.
Когда наш посадочный модуль падал в бирюзовый воздушный океан Медеи, когда меня, оглушенного, со сломанной ногой, тащил прочь от горящего модуля Лускус, когда я валялся в бреду между жизнью и смертью, а ногу раздирала адская боль, когда над нашей колонией нависла угроза голода, когда хрустальные черви пошли через Перевал, готовые пожрать всех, когда мы ползли по горным сыпучим снегам, когда хоронили Игоря – словом, во все те моменты, когда безносая стояла за моим левым плечом с занесенной косой, я верил в лучшее.
Но всему на свете есть предел. Ничто не вечно, и даже само время когда-нибудь закончит свой неумолимый бег. Наверное, тогда и наступит конец света, Армагеддон, Рагнарек, Дагор Дагоррат.
Лично для меня он наступил вот сейчас. С тех пор, как я очутился на Медее, в череде этих опаленных безжалостным светом Эос дней и осененных призрачным Аконитом ночей, я беспрестанно надеялся и верил в благополучный исход.
Всё. Веры больше нет, как нет и надежды. Мы стоим на самом краю пропасти, и даже не нужно делать последнего шага – узкая полоска земли, отделяющая нас от бездны, сама собой осыпается, приближая нас к роковой развязке.
Чтобы выжить, нам придется шагнуть назад. Логика событий неумолима. Мы, люди с планеты Земля, мнящие себя венцом творения, природного ли, божьего ли – не суть, ныне поставлены перед выбором: или погибнуть такими, как мы есть, или попытаться выжить ценой деградации, ценой возврата в жуткое, первобытное прошлое, где прав тот, кто сильнее, где человек человеку всегда волк.
И мы понимаем, что в конечном итоге самый сильный волк пожрет остальных волков и станет властелином над овцами. Но сможет ли он, почувствовавший, а то и полюбивший вкус мяса и крови, остановиться и стать для овец добрым пастырем?
Нет. Я уверен – такое невозможно. А значит, он начнет терзать овец со всей новоприобретенной яростью, терзать до тех пор, покуда они сами не превратятся в волков и не набросятся на своего мучителя. А затем все повторится вновь, а потом еще и еще раз, до тех пор, пока Медея вновь не станет необитаемой планетой.
Думаю, это случится довольно скоро. Нас не так уж и много, чуть больше полумиллиона человек, многие из которых – стерилы. Здоровая тяга к мирной, созидательной жизни, семейные ценности и воспроизведение себе подобных, почитание материнства, культ ребенка – вот что спасет нас. Но вместо этого, едва только мы осознали, что отныне предоставлены сами себе, как началась грызня. Грызня, закончившаяся настоящей войной…
С такими невеселыми мыслями я и заснул. Длинный, бесконечно длинный день закончился.

8 декабря 2207 года

Утром меня разбудил Цендорж.
– Клим-сечен, поднимайтесь! Надо идти!
– Как… как ты меня нашел? – удивленно пробормотал я, озираясь. После шерхелевского шнапса голова гудела, точно колокол, и почему-то невыносимо ломило зубы. Лежал я на плетеной кушетке, укрытый мягкой прыгуньей шкурой. За открытой балконной дверью виднелась стена, огораживающая заводские корпуса.
Цендорж хитро улыбнулся.
– Зачем искать? Добрые люди сказали. Я ночью проснулся – никого нет. Потом женщина пришла. Все рассказала. Утром солдат письмо принес. Я письмо взял, сюда принес.
Чертыхнувшись, я взял у него серый конверт, кривовато склеенный из «самолепленной» бумаги местной выделки, распечатал, пробежал глазами по ровным строчкам:
«Здравствуй, Клим! Узнал, что ты вернулся. К сожалению, отлучиться, чтобы повидаться с тобой, не могу – служба. Буду хлопотать, чтобы тебя перевели ко мне. Если сможешь, попробуй вырваться к Двум Братьям до полудня, возможно, удастся поговорить. 
Командующий вооруженными силами 
Горной республики Чернышов». 

И лихой росчерк внизу.
Улыбнувшись – все же хорошо, когда о тебе помнят и тебе верят! – я отправил Цендоржа выяснять, что такое Два Брата и Горная республика, а сам наскоро умылся, домработница Зигфрида накормила меня завтраком, и я отправился на завод разыскивать Шерхеля.
Я шел к воротам, а мимо меня тянулась вереница повозок, доверху груженных тюками и ящиками. Хмурые возницы на вопросы не отвечали, а сопровождающие караван стражники злобно зыркали на меня из-под шлемов и сквозь зубы советовали идти куда подальше.
Шерхеля я обнаружил в одном из цехов – немец руководил рабочими, поднимавшими из отливочной ямы остов какого-то механизма. Вокруг грохотали и рычали станки, озабоченные люди таскали детали, подростки на тележках вывозили ворохи кудрявой стружки.
– А, Клим! Живой? – На опухшем лице Зигфрида расплылась довольная улыбка. – Хорошо мы вчера… перезагрузились. Весь хлам из головы долой! Теперь можно работать. Кстати, мне уже напомнили по поводу тебя. Госпожа Анна ждет рапорт. Иди в контору, бери бумагу, садись, пиши.
– Зиг, Два Брата – это что? – спросил я, перекрикивая шум станков.
– Зачем тебе? – удивился Шерхель.
– Меня до полудня там ждет Чернышов.
– А-а-а… – он досадливо поморщился, – забудь, не успеешь все равно. Два Брата – это скалы, далеко, в горах, там проход. Чернышов руководит эвакуацией колонии. Иди, пиши рапорт, потом приходи – будем готовить завод к обороне.
Ничего толком не поняв, я поплелся к выходу. Заводская контора располагалась в том же помещении, где и кабинет Шерхеля, и хотя вчера я там уже был, мне пришлось довольно долго плутать по лабиринтам коридоров и межцеховых переходов, прежде чем я отыскал лестницу, ведущую к конторской двери.
Франческа, теперь уже не Кьянци, а Шерхель, на правах офис-менеджера выделила мне отдельный стол, вручила несколько листов бумаги, чернильницу и перо. Я уселся, поглядел на чистый лист – и задумался.
Почему-то во мне жила твердая уверенность – рассказывать про «объект зеро» нельзя ни в коем случае. Интуитивно я чувствовал, что прикоснулся к самой главной загадке Медеи, но загадку эту мне придется разгадывать самостоятельно…

9 декабря 2207 года

Постепенно вхожу в курс дела. Многое становится понятным. Вчера три часа просидел над рапортом. Изложил максимально подробно, по дням, все наше путешествие на «Кондоре». Очень помог дневник – оказывается, даже находясь в полумертвом от голода состоянии, я исправно вел записи. Умолчал я лишь об одном и уверен, что поступил правильно.
Отнес рапорт в Дом Совета, передал хлыщеватому Борчику. До чего все же мерзкий тип! Вихлястый какой-то, слащавый. Да еще эти пижонские доспехи… И чем он подкупил Акку? Мне всегда казалось, что она терпеть не может вот таких вот «подпасков». В общем, настроение было паршивое.
Вечером Шерхель ввел меня в курс текущих дел. Имперские войска движутся к Перевалу. У них на пути стоит несколько гарнизонов, но они не смогут остановить врага. Сокол принял решение эвакуировать гражданское население колонии в Горную республику. Республику эту создали шотландцы старика Мак-Дауна. Покинув нас еще до нашествия хрустальных червей, они поднялись в горы и обнаружили между скал, названных Двумя Братьями, пещеру, оказавшуюся гротом. Грот выводил в глубокое ущелье, нареченное Новым Колорадо. Ущелье тянется на три дня пешего пути и заканчивается широкой долиной, окруженной заснеженными горами. Место, как объяснил мне Шерхель, благодатнейшее – мягкий климат, много лесов и рек, очень разнообразный животный мир, чистый воздух. Шотландцы осели там, основав несколько деревень и множество ферм. Свое поселение они провозгласили Горной республикой. С колонией республика поддерживает добрососедские связи и имеет договор о военном союзе.
– И вот сейчас, когда свободники идут на нас, верные союзническому долгу фримены Мак-Дауна согласились приютить у себя колонистов. Единственное условие, выдвинутое ими, – чтобы наши промышленные мощности остались тут. Уж очень они пекутся об экологии. Поэтому, Клим, мы остаемся здесь и будем отражать врага, сколько сможем, а потом взорвем все к чертовой бабушке, фердаммтэ шайсе, и уйдем через Мертвую пустошь, а если не удастся, то или вниз, на равнины, что лежат под Обрывом, или в Горную республику. Такой вот план.
Я усмехнулся:
– Хреновый план, если честно. Впрочем, я не знаю, какими силами мы располагаем.
Зигфрид округлил глаза.
– Это важ-жный военный секрет! Но тебе скажу: вместе с моими арбайтерами и Корпусом общественной безопасности у нас тут будет тысяч пятнадцать бойцов. Плюс дальние гарнизоны, которые, по замыслам наших стратегов, должны с боями откатываться и в итоге присоединиться к нам.
– А кто такие эти самые стратеги? Ты в их число входишь?
– Увы или к счастью, но я всего лишь министр промышленности, науки и технологий. А командующим, ты слышал, наверное, у нас назначен господин Иеремия Борчик. Тот еще, надо сказать, вояка. Он набрал себе полководцев из Корпуса безопасности, там все сплошь новые люди, «выдвиженцы из колонистской массы», как говорит госпожа Анна. Завтра состоится военный совет, последний перед окончательной эвакуацией. Сокол тоже перебазируется в Горную республику. Мы будем держать проход у Двух Братьев до тех пор, пока сможем изготавливать и поставлять ушедшим оружие и боеприпасы. Когда свободники прорвутся – а они обязательно прорвутся! – мы взорвем скалы и уйдем.
Я внимательно посмотрел на немца.
– Зигфрид, а ты не боишься мне все это рассказывать? Вдруг я на самом деле шпион этих… свободников?
Шерхель посмотрел на меня ласково, как на умалишенного, и ответил:
– Ты не шпион, Клим. Я знаю. И все теперь знают.
– То есть?
– Вчера к нам прибыл гонец от императора. Он требует выдать тебя и Цендоржа.
Я растерянно улыбнулся и промолчал. Выходит, теперь за нами будет охота, и это наверняка связано с нашим путешествием. Час от часу не легче…

10 декабря 2207 года

Утром меня приняли в Доме Совета. Я почему-то был уверен, что со мной встретится Акка, но в узкой комнате с литыми медными барельефами античной тематики сидели совершенно незнакомые мне мужчины в одинаковых серых домотканых куртках, стилизованных под мундиры. Один из них, седовласый и смуглый, похожий на араба, сообщил, что коллегия Корпуса общественной безопасности рассмотрела мое дело и приняла в свете последних событий решение вернуть сержанту Климу Елисееву статус гражданина и членство в Совете колонии. Тут же, на месте, мне вручили две металлические пластинки, на которых было выгравировано: «Клим О. Елисеев, сержант ВКС, категория А, идентификационный номер 784321».
Седовласый пожал мне руку и с любезной улыбкой предложил подождать начала заседания Сокола в специально отведенном для этого месте. Я молча кивнул и вышел. На душе скребли кошки. Ощущение неправильности, ошибочности того, что происходит, возникшее еще позавчера, усилилось.
Сокол проходил в большом зале Дома Совета. Теперь у нас, оказывается, все очень церемонно и регламентированно. Члены Сокола сидят на амфитеатром спускающихся вниз скамьях, секретари за отдельным столом ведут стенограмму заседания, вначале выбирается председательствующий, который дает слово, оглашает выводы, проводит подсчет поднятых рук при голосовании.
Мне все это показалось смешным, но остальные воспринимали эту бюрократию вполне серьезно и даже с некоторым пиететом, точно и впрямь сделались высокородными вельможами.
Возможность увидеться со старыми знакомыми, которых в Соколе осталось немало, порадовала меня, но толком поговорить нам не удалось – прилизанный Борчик объявил о начале Совета.
В зал вошла Акка и села за стол в конце зала. Затем стражники внесли и установили посредине большой медный лист, на котором была выбита карта нашего плоскогорья, Перевал, Обрыв, Прыгунья равнина и прочие окрестности. Председательствовать выпало все тому же Борчику.
Вначале он сделал короткий доклад о новом типе доспехов, освоенном на заводе Шерхеля. По его знаку двое серомундирных безопасников внесли в зал позвякивающую кольчугу, точнее нечто, напоминающее кольчугу, но состоящее не из переплетенных колец, а из наслаивающихся друг на друга бронзовых чешуй.
– Этот доспех позволяет обеспечить надежную защиту жизненно важных органов наших воинов и в то же время не сковывает их движений, позволяя активно двигаться в бою. Из новшеств хотел бы отметить тот факт, что под каждой из чешуй имеется специальная компенсирующая вкладка. Все вкладки связаны между собой и образуют второй слой защиты. Этот слой предохраняет тело бойца от сдавливания в случае ударного воздействия на доспех, – витийствовал Борчик.
Затем он поведал собравшимся, что специальная комиссия под его началом уже провела испытания и одобрила новый доспех к массовому производству.
– Первый образец мы решили преподнести госпоже коменданту, – с поклоном в сторону Акки сообщил Борчик. – Но уже завтра десятки этих доспехов пойдут в войска.
Сокол благосклонно внимал председателю, а тот от вооружения перешел к стратегии нашей обороны. Вооружившись длинной указкой, он начал бойко рассказывать о том, как будут действовать вверенные ему войска, когда противник займет равнину и упрется в Перевал.
– Вот здесь и здесь уже монтируются батареи паровых орудий. Здесь закладываются фугасы. Три линии траншей полного профиля должны остановить врага в километре от Перевала. Укрепленные бревенчато-земляными перекрытиями бункеры, долговременные огневые точки на высотах, господствующих над равниной, закрытые ходы сообщения и система заблаговременного извещения о действиях врага позволят нашим солдатам выдержать ракетные удары имперцев, не оставляя своих позиций. Это что касается первого эшелона обороны. Вторым рубежом станет наш прославленный лимес, наш Перевал. Толщина стены доведена до пяти метров, в башнях установлены стационарные орудия повышенной мощности, заготовлено достаточное количество боеприпасов и топлива для паровых машин…
И так далее, и в таком же духе. Выходило у него все очень гладко и складно. Обороняться он намеревался не менее полугода. Я улыбнулся, оглядел остальных – все сидели с каменными лицами.
Когда Борчик закончил и, пригладив свою и без того идеально уложенную прическу, отошел в сторону, я попросил слова. Воцарилась тишина, все недоуменно переглядывались. Воспользовавшись этой паузой, я в пух и перья разнес всю их стратегию обороны и предложил взамен создать несколько мобильных и хорошо вооруженных штурмовых групп, отправить их в рейды по тылам имперцев, одновременно провести диверсионные операции в самом их логове, перерезав коммуникации, организовав взрывы на заводах по производству вооружений, а также попытаться отбить наших инженеров и конструкторов во главе с Чжао Жэнем.
Акка все то время, пока я говорил, сидела неподвижно, глядя в стол. Едва я закончил, как Борчик, нелепо улыбаясь, попросил меня сесть, скороговоркой произнес, что, дескать, сержант Елисеев еще не вошел в курс дела, нарушил субординацию, поэтому не стоит серьезно воспринимать его скоропалительные предложения, и тут же предложил голосовать за его оборонную стратегию.
Проголосовали. Если не считать меня, то единогласно. Я поискал глазами Шерхеля, который по своему рангу министра сидел по правую руку от Акки. Он сделал страшные глаза и прижал палец к губам – молчи, мол.
После принятия оборонной стратегии началось распределение полномочий. Как я и предчувствовал, мне досталось изумительное по своей нелепости задание – в трехдневный срок собрать и установить на Обрыве паровой ворот с подъемной клетью и наладить его бесперебойную работу. Параллельно я должен был подготовить поисково-разведочный отряд численностью до взвода и по приказу командования отправиться вниз, чтобы выйти к побережью и, двигаясь от одной рыбачьей деревни к другой, провести мобилизацию, сформировав полноценный батальон, который затем надлежало привести к Обрыву и поднять наверх для усиления наших войск.
То, что противник наверняка не будет сидеть сложа руки и спокойно смотреть, как у него под носом я буду создавать крупное воинское формирование, наших наполеонов, видимо, не интересовало совершенно. Я стиснул зубы – что ж, господа, на совещаниях у вас все выходит как нельзя лучше. Посмотрим, как оно получится на самом деле…
В завершение Сокола сияющий, как начищенный самовар, Борчик напомнил, что бывший член Совета колонии, именовавший себя Лускусом, объявлен предателем и его надлежит постараться арестовать, дабы затем судить. Пока он говорил все это, мне не давала покоя одна мысль. Едва Борчик закончил, я поднял руку:
– Разрешите? Уважаемый совет, насколько я помню, ранее некий Миха числился в подручных Лускуса и был у него, что называется, на посылках. Проверяли ли его? Не является ли этот самый Миха агентом в наших рядах?
Борчик скривился.
– Господин Елисеев! Поименованный вами человек не может быть вражеским агентом, так как ушел к Сычеву вместе с Лускусом.
Я вздохнул, посмотрел на Акку и задал вопрос:
– Как же вы объясните, что Миха был в бронепоезде, на котором сюда прибыли мы с Цендоржем?
Все принялись переглядываться, по амфитеатру пробежал шепоток. Шерхель хохотнул.
– Теперь понятно, откуда они так быстро узнали о возвращении Елисеева, – ровным голосом произнесла Акка.
– То есть вы хотите сказать, что в наших войсках свободно орудуют шпионы? – Я снова посмотрел на Акку. – А куда, позвольте спросить, смотрит Комитет безопасности?
– Этот вопрос не в вашей компетенции, Елисеев! – чуть ли не завизжал Борчик. – Не отвлекайте госпожу коменданта по мелочам.
– Я гляжу, тут за время моего отсутствия слишком много «компетентных» развелось, – сумрачно проворчал я и добавил: – Дьявол, помнится мне, именно в мелочах. Что вы на это скажете, любезный?
– Вы забываетесь! – Борчик побагровел. – Я как командующий войсками укрепрайона…
– Елисеев, сядьте! – резко выкрикнула Акка. – Оставим внутренние конфликты до лучших времен, господа. Заседание Сокола окончено.
Из здания Дома Совета я вышел мрачнее тучи. В коридоре Зигфрид, протиснувшись ко мне, шепнул, чтобы я перестал валять дурака и спорить с Борчиком. Потом его отвлек ставший очень важным и пузатым министр продовольствия Рахматулло. Я махнул на все рукой и отправился на свежий воздух – помпезная роскошь дворца давила на меня, не давала дышать…
Высокие двери закрылись за спиной. Я огляделся, намереваясь прогуляться до Обрыва – как ни крути, мне все же придется делать этот чертов ворот, так что неплохо было бы осмотреться на месте.
– Клим! – негромкий голос заставил обернуться. Передо мной стоял какой-то невысокий солдат в медном нагруднике и простом шлеме-шапеле.
– Простите… – неуверенно начал говорить я, вглядываясь в затененное полями шлема лицо.
– Не узнал, – с легким разочарованием в голосе сказал солдат и снял шлем. Иссиня-черные волосы широкой волной легли на шипастые наплечники, темные глаза полыхнули таинственно и жутко.
– Медея? Но почему…
Она изменилась. Исчезла девичья припухлость, четче и резче обозначились скулы, отчего глаза стали казаться еще больше, еще красивее. В движениях Медеи появилась уверенность, они наполнились очаровательной тягучей пластикой, свойственной восточным танцовщицам. Словом, она превратилась из девочки в молодую женщину, прекрасную и, чего греха таить, манящую.
– Я теперь в женском батальоне «Горгона». Мы обороняем Южную башню.
Я непонимающе покрутил головой:
– Мужиков, что ли, не нашлось?
Медея грустно улыбнулась, поправила волосы.
– Мы все – добровольно. Нас называют «вдовий батальон».
– Ты была замужем?
– Родители очень хотели. И когда все поняли, что ты не вернешься… До свадьбы оставалось десять дней… Мой жених погиб. Потом много наших ушло к свободникам, а я вот осталась, потому что знала – ты придешь… И вот – пришел…
Она отвернулась, смахнула слезу, но тут же взяла себя в руки:
– Лучше расскажи, как ты? Я, когда узнала, что ты вернулся, все же не поверила. Столько времени прошло.
Я пожал плечами.
– Попали в, как Шерхель это называет, хроноаномалию. То есть мне кажется, что прошло два с лишним месяца. А у вас тут на самом деле…
Она перебила меня, задав чисто женский вопрос:
– Я сильно изменилась?
Скажу честно – сразу ответить я не смог, отвел глаза. Справившись со смущением, проговорил:
– Ты… ты стала красивее.
– Это ты меня хочешь утешить, – уверенно сказала Медея, привычным движением обмотала свои космы вокруг головы, нахлобучила шлем. – Сейчас мне нужно идти, Клим. Но сегодня ночью на башне дежурит другая рота. Приходи к нам… в дом отца. Помнишь где?
Я кивнул.
– Ты придешь?
Я промолчал.
– Приходи, – повторила она. – Мне одной там очень страшно…
Повернувшись, Медея побежала в сторону Перевала, придерживая звенч. Я смотрел ей вслед и злился – на себя, на Акку, на Борчика, на весь Сокол, на «объект зеро», на эту проклятую планету и бог еще знает на что…
Закатная Эос вызолотила небо. Длинные тени легли на землю, пахло нагретыми травами и пылью. Цендорж, уже получивший комплект доспехов, оружие и шлем, нашел меня бесцельно слоняющимся вдоль Обрыва.
– Клим-сечен, люди ждут.
Я кивнул. Люди. Взвод, с которым мне предстоит строить паровой ворот, идти вниз, воевать и, возможно, погибнуть. Ну что ж, приказ есть приказ.
Они мялись неподалеку от заводских ворот. Я предполагал, что Борчик выделит мне тех, кому не нашлось иного применения, но увиденное превзошло мои самые смелые ожидания.
Два с лишним десятка человек, большинство без доспехов и оружия. В основном совсем юные ребята, хотя было и несколько парней постарше. Ополченцы. Пушечное мясо. Они даже не соизволили построиться, увидев меня. Впрочем, я уверен, что умысла в их действиях не было, просто им не пришло в головы, что солдаты должны строиться перед командиром.
Кое-как я сформировал подобие шеренги, представился, объяснил боевую задачу на ближайшие дни. Они скалились, переговаривались, кто-то запустил руку за пазуху и почесывался. Сброд, обыкновенный штатский сброд.
Представив, каково будет, когда мы столкнемся с противником, я заорал:
– Молчать! Заместителем командира взвода назначается ефрейтор Цендорж. Сейчас я отлучусь на завод, а он объяснит вам, как должны себя вести военнослужащие. Ефрейтор, давай!
Цендорж, удивленно округливший глаза по поводу своего нового звания и должности, выпятил челюсть, заложил руки за спину, рявкнул:
– Смир-рно! Слушать и запоминать!..
Я двинулся к воротам, а за спиной звучал голос монгола:
– Моим прямым предком был завоеватель Вселенной Чингисхан. Он сделал это, потому что у него было правило: «Если из десяти один не выполняет приказ, убивать нужно всех десятерых!» Мы тоже станем выполнять это мудрое правило. Лечь! Встать! Лечь! Встать! Ты – двадцать палок по спине! Лечь!..
Паровой ворот оказался грудой разнообразных бронзовых деталей внушительных размеров. Злой и красный, как свекла, Шерхель, отдуваясь в усы, руководил погрузкой всего этого металлического разнообразия на колесные платформы.
– Ты место выбрал? – издали крикнул он.
– Ну да. Там, ближе к Дому Совета, выемка есть. По-моему, самое оно…
– Ладно, сойдет. Мы сейчас перевезем ворот туда, к утру соберем, опробуем, а ты делай клеть и канаты ищи. Борчик сказал – завтра в обед все должно работать.
– Как – в обед? Они же три дня давали…
– Какие, шайсе, три дня! Забудь. Свободники вышли на равнину. Все очень серьезно, Клим. Ты понял?
Я понял. Молча кивнув, развернулся и рысью помчался туда, где Цендорж дрессировал новобранцев…
Дальнейшее слилось в калейдоскопическую мешанину людей и событий: самодовольный, растолстевший Рахматулло, похожий на восточного набоба; темные ангары складов, занимающие все пространство от Безымянки до пустошей на месте вырубленного леса; мои юные подчиненные, волокущие бухты канатов, бревна и доски; Цендорж с палкой в руках, подгоняющий их; арбайтеры Шерхеля, облепившие повозки с частями ворота; грохот парового трактора, волокущего станину ворота; крики, ругань, спешка, суета…
Давно перевалило за полночь, уже и Аконит выполз из-за темной кромки гор, когда я скомандовал:
– Все, бойцы! На сегодня достаточно. Завтра на рассвете продолжим.
Несмотря на усталость, взвод построился весьма споро, и Цендорж повел его в заводские казармы. У полусобранного ворота встала охрана из безопасников. Почему-то я совсем не удивился, увидев, что все они облачены в новые чешуйчатые доспехи. Когда формальности были соблюдены и их командир, полузнакомый мне коренастый сириец, уселся у костра, я, отчего-то презирая себя, пошел в поселок разыскивать жилище семьи Киприади.
Меня встретили пустые улицы, залитые призрачным светом Аконита, и распахнутые двери домов. Люди ушли, и в их обиталищах поселились тишина и мрак. Временами мне казалось, что этот мрак шевелится, ползет, обволакивает меня, пытается поглотить, но чего-то боится – и отступает, заслышав скрежет камней под подошвами моих ботинок.
Медея сидела на крыльце, обхватив голые колени руками. Ночь стояла теплая, как и всегда в это время года, и девушка не стала утруждать себя выбором нарядов, накинув лишь длинную белую рубашку, похожую и на подвенечное платье, и на саван.
Я остановился в нескольких шагах, поздоровался.
– Пришел, – тихо произнесла Медея. – Пожалел…
Мне и в самом деле было жаль ее – одинокую маленькую женщину, сидящую на пороге пустого дома посреди пустого поселка, выстроенного на пустой планете, летящей через великую пустоту в неизвестность.
Присев рядом, я обнял Медею за теплые плечи и молча поцеловал завиток волос на виске. Она повернула голову. В ее глазах жил все тот же мрак, что затопил собой все вокруг.
Мы поднялись и пошли в дом. Медея не стала зажигать лампу, села на краешек кровати, спросила:
– Есть будешь?
– Нет. Ты знаешь, я…
– Иди сюда. Не надо ничего говорить. Нас ждут страшные дни…
Когда я сел рядом, она рывком сняла через голову рубашку и прижалась ко мне. Мрак обрушился на нас, затопил своей непроглядной плотью все вокруг – и остались только мы, единственные во Вселенной…

11 декабря 2207 года

Ворот собран и запущен. Работает очень шумно, при перевозке пробили трубу, и теперь черный дым из дыры низко стелется над плато, пятная наши лица сажей.
С клетью хуже. Если бы не помощь людей Шерхеля, мы бы не смогли ее сделать. Весь остаток дня ушел на размотку канатов. Завтра будем делать пробный спуск.
С Перевала приходят тревожные вести – на горизонте замечены разведывательные разъезды врага. Акка лично приказала отправить батальон под командованием Мелеха Хаддама и один из бронепоездов в номерной поселок, отстоящий от перевала на сорок километров. Этот полк и орудия бронепоезда должны прикрывать людей, работающих на разборе меднодорожного пути. По мне – так они занимаются бессмысленным делом. Если мы победим (что при нынешней организации обороны и настрое людей представляется мне маловероятным), то дорога понадобится, если нет – свободники все равно захватят весь снятый металл и быстро восстановят пути. Кроме того, дробить наши силы не самое верное решение – батальон Хаддама может попасть в окружение.
Вечером выяснилось, что батальон «Горгона», в котором служит Медея, переведен на казарменное положение и дислоцируется на Перевале, в той самой Южной башне.
Я не пошел туда. Представил себя, топчущегося с цветами у ворот башни, любопытные взгляды из бойниц, хихикающих часовых и – не пошел.

12 декабря 2207 года

Спустили клеть. Подняли. При этом историческом событии присутствовал Борчик и седой араб из Комитета общественной безопасности, что выдавал мне документы. Как-то не очень понимаю повышенный интерес отцов-командиров к Обрыву и нашему подъемнику.
После успешных испытаний вниз «прокатились» пятеро добровольцев. Говорят – внизу густой кустарник, не пройти. Отправил туда почти весь взвод под командой Цендоржа, с топорами и лопатами – пусть расчищают площадку и прорубают тропу.
С Обрыва людей внизу почти не видно. Высота завораживает. Кажется, что ты стоишь на краю мира, а там, двумя километрами ниже, совсем другая планета, может быть, даже Земля…
Впрочем, на этих равнинах под Обрывом наши колонисты уже бывали, и не раз. Там тоже есть прыгуны, встречаются стайные хищники, рыжие, похожие на бесхвостых лисиц, есть другие животные и очень много птиц.
Если идти по равнине от Обрыва на север, то примерно через двести пятьдесят километров упрешься в океан. Мне рассказали, что год с лишним назад на побережье обосновались несколько сотен семей, поселившихся в трех отстоящих друг от друга на небольшом расстоянии деревнях. Эти деревни и есть наша цель.
Вечером подняли ребят наверх. Все выглядят очень уставшими, но Цендорж доложил, что задание выполнено и теперь все готово. Стало быть, завтра мы покинем плато и уйдем на север.

13 декабря 2207 года

Утром в Горную республику отбывает Сокол. По этому поводу Акка провела короткое совещание, на котором еще раз огласила нашу доктрину на ближайшее время: мы тут держимся не менее двух-трех месяцев, а они там, за горами, готовят армию и не позднее апреля выходят в тыл свободникам, окружают их и прижимают к Перевалу. После разгрома основных сил противника наши победоносные (она так и сказала – «победоносные»!) войска идут на запад, штурмовать логово императора Сычева.
Проход в горах должен быть взорван только в случае явной угрозы прорыва свободников через Перевал. Шерхелю надлежит все время осады вести бесперебойное производство оружия, доспехов и обеспечивать их отправку в Горную республику. Вот, собственно, и все.
Потом последовало некое количество бла-бла-бла со стороны нашего командующего Борчика, блиц-банкет, на котором Акка подчеркнуто не смотрела в мою сторону, а Зигфрид сидел мрачнее тучи. Наконец, члены Сокола и служащие министерств и департаментов погрузились на повозки, и кортеж, надо сказать, весьма и весьма многолюдный, двинулся на юг, к горам.
Я вернулся к подъемнику, где Цендорж, помахивая палкой, в полном соответствии с тезисом «солдат без дела – гарантированное преступление» обучал бойцов простейшим приемам владения оружием. В общем-то нам нужно было только подготовить продовольствие и теплые вещи на случай холодных ночевок – и можно было выступать, но тут явился посыльный от Борчика. Командующий требовал меня незамедлительно.
Аудиенция состоялась в бывшем кабинете Акки. По пути туда я заметил, что количество стражи и безопасников (их легко можно было отличить по чешуйчатым доспехам) и в Доме Совета, и вокруг него увеличилось в несколько раз.
Борчик, улыбаясь с таким видом, будто его заставляют это делать, выбрался из-за стола, сделал мне навстречу несколько шагов:
– О, сержант! Рад сообщить вам, что командование высоко оценило ваши усилия. Вы доказали, что в состоянии решать самые сложные и ответственные задачи. Своим приказом я присваиваю вам звание старшего сержанта и…
Он проворно повернулся на каблуках, подскочил к столу и крикнул в переговорную трубу:
– Где у нас дислоцирован батальон «Горгона»?
– В составе гарнизона Южной башни, – глухим голосом ответил невидимый помощник Борчика.
– Ага! – обрадовался он. – Стало быть, вы, Елисеев, и вверенный вам взвод поступаете в распоряжение начальника гарнизона Северной башни.
Сердце мое, в какой-то момент забившееся слишком часто, замерло. Я сжал кулаки, развернулся и пошел к дверям.
– Э, Елисеев! – завопил за моей спиной Борчик. – Я вас не отпускал! Стоять!
Я остановился, повернулся и замер, глядя поверх прилизанной головы этого попугая.
– Что у вас за вид? Где дисциплина? – начал разоряться Борчик. – Идет война! Мы не можем позволить себе…
– Разрешите идти, господин верховный главнокомандующий? – стараясь говорить как можно ровнее, произнес я.
Он осекся, сел на свое место, с важным видом кивнул.
– Идите! И еще раз обращаю ваше внимание – приведите свой внешний вид в соответствие с вашим статусом.
Шагая по пыльной дороге к Обрыву, я ругался вслух. Немногочисленные встречные, в основном арбайтеры или солдаты, удивленно смотрели на меня. Наконец, отведя душу, я немного успокоился. Про себя я твердо решил ни за что не менять свой старый вэкаэсовский комбез на эти средневековые консервные жестянки – ну разве что в бою. И обязательно при первой же возможности посетить Южную башню на предмет повидаться с Медеей. Фронда так фронда. И мы еще посмотрим, чья возьмет!
Коротко объявив своим бойцам волю командования, я повел взвод к Северной башне. Умница Цендорж лишних разговоров заводить не стал, спросил только, что будет с нашим подъемником.
– А это теперь вон они пусть думают. – Я кивнул в сторону группки чешуйчатогрудых безопасников.
Башни, охраняющие Перевал, правильнее было бы называть замками. Могучие, окруженные бастионами и вынесенными в стороны боевыми площадками, с которых в небо смотрели дула паровых пушек, они и впрямь напоминали старинные замки, прихотью своего владыки сложенные из медных блоков.
Реяли в небе флаги, курились дымами трубы, темнели бойницы, блистали в лучах Эос листы кровли. Сила и мощь нашей колонии воплотилась в этих башнях, и трудно было представить, что на Медее найдется что-то, способное сокрушить их.
Северная башня особенно впечатляла, если стоять у ее подножия. Уступами взбираясь на скалы, она походила на боевой спейсер прошлого века – грузный, неповоротливый и грозный.
Стража, обычные латники с алебардами, никакой чешуи, проверили мои пластинки и вызвали начальника караула. Тот пробежал глазами выданный мне в Доме Совета приказ, неумело козырнул, ударив руку о шлем.
Внутри башни, в полутемном круглом зале, больше похожем на крытый внутренний дворик, было пустынно. С галереи, опоясывающей башню изнутри на уровне третьего этажа, свесилась чья-то голова:
– Эй, пополнение! Кто у вас старший?
– Сержант Елисеев, – ответил я в гулкую пустоту, намеренно проигнорировав издевательское повышение в звании.
– Клим?! Не может быть! – завопила голова. – Стой там, я сейчас спущусь…
Спустя несколько секунд из какого-то бокового прохода вылетел Гришка Панкратов с пылающим факелом в руках.
– Клим, бродяга! Мне как сказали, что ты вернулся, я сперва не поверил. А потом такие дела начались… Цендорж, старина, и ты тут! Ну славно, славно! Вместе, значит, будем. Ну, хоть одна хорошая новость за последнее время.
Гришка говорил без умолку, то хлопая меня по плечам, то отскакивая в сторону. Солдаты и Цендорж с удивлением смотрели на него.
– Погоди, погоди, – я попытался вклиниться в панкратовскую трескотню. – Мне еще начальнику гарнизона башни нужно доложиться…
– Да это ж я и есть! – расхохотался Гришка. – Назначили – вот и командую.
После этих его слов в голове моей буквально с реальным, слышимым скрежетом провернулось какое-то колесо, и из тумана неопределенности стала возникать странная конструкция, выстроенная кем-то для неких явно не благих целей.
– Ну-ка, ну-ка, начальник, пойдем поговорим, – я подхватил Гришку под руку, повел в сторону.
– Да стой, людей же надо определить! – отбивался он, недоуменно глядя на меня.
– Это мои люди, подождут, – я решительно втолкнул Панкратова в закуток возле лестницы и спросил: – Тебе не кажется странным, что все те, кто был поначалу в колонии на первых ролях, теперь оттеснены на задворки? Ты вот башней командуешь, Шерхель заводом руководит, Прохор Лапин и вовсе невесть где, в степи. А во главе Сокола заседают всякие Борчики, которые раньше мусор выносили да бумажки переписывали… Что скажешь?
Он погасил улыбку, набычился, выдернул руку.
– А скажу я тебе, друг любезный Клим, что попал ты в точку. Да только не все так просто, как тебе кажется. У меня сейчас дела на верхнем ярусе, мы дальнобойную пушку монтируем. Поэтому давай так – ты со своим взводом иди обустраивайся, поешьте там, барахло получите на складе, оружие у Филимонова. А ближе к ночи приходи в штабную, часовым скажешь – я пригласил. Там и поговорим, а заодно и встречу отметим. Лады?
– Лады. – Я пожал Гришкину ладонь и вернулся к своему взводу.

14 декабря 2207 года

Встречу мы отметили знатно. Наутро моя голова была такой же тяжелой и гулкой, как сама Северная башня. А вот разговора у нас с Гришкой не получилось. Еще днем он велел передать с помощью зеркального телеграфа, что я у него в гостях, и к вечеру в башню прибыли старые знакомые – командир первой линии обороны Прохор Лапин, артиллеристский начальник Толя Кислицын, командир того самого батальона «Горгона» Гульнара Набиева (которой я так и постеснялся задать вопрос о Медее) и еще масса знакомых и не очень знакомых мне людей. В итоге получились славные посиделки, заставившие меня на какое-то время забыть о гадостях последних дней.
Утром поднялись с Панкратовым на смотровую площадку башни. Наши укрепления перед Перевалом выглядят более чем внушительно. Земляные редуты, пушки, траншеи, а позади еще и рокадная меднолистовая дорога километров в семь длиной, по которой курсирует тот самый бронепоезд, что доставил сюда нас с Цендоржем.
– Это на крайний случай, – пояснил Гриша, щуря глаза. – Если на каком-то участке наметится прорыв противника, бронепоезд в короткий срок окажется там и поддержит обороняющихся огнем своих пушек. Штуковину эту мы с Прохором придумали!
Я фыркнул – небритый и помятый не меньше моего Гришка походил сейчас на кого угодно, но только не на гениального военачальника.
– Я все-таки думаю, что лучшая оборона – это нападение.
– Понимаешь, Клим… – Панкратов замялся. – У нас… как бы попроще сказать… В общем, не ты один так считаешь. Но вот странность – все, кто стоял за создание и использование мобильных боевых частей и за маневренную войну, оказались в конечном счете отодвинуты с ключевых постов. Никиту Чернышова отправили в Горную республику, Прохора сослали командовать предместным укрепрайоном, меня вот в башню эту чертову… заточили. Другие у нас теперь авторитеты, видел, наверное. Концепция технократического развития плюс создание укрепленной цитадели цивилизации и постепенное расширение ее границ. А вокруг, типа, варварский мир. Вот только ни фига он не варварский. У свободников и ракеты на два километра бьют, и конница – они прыгунов научили на задних лапах под седлом ходить, и государственное устройство, кстати говоря, попрогрессивней нашего, мобилизационного, будет.
– Так чего ж вы молчите все? – взорвался я. – Мы ж в тупике! Кругом враги, перспективы тухлые…
– Тщ-щ-щ! – Гришка прижал к губам палец. – Не ори. А то знаешь, были уже тут у нас крикуны, даже митинги собирали… Ну, им и приписали попытку разложения и подрывной деятельности. Даже повесить хотели, но в итоге просто выдворили из колонии.
– И что? Поднять лапки кверху и покориться этому… этим борчикам?
Панкратов в ответ загадочно улыбнулся.
– Мы с мужиками тут прикинули хвост к носу… В общем, подождать надо немного. Вот как до активных боевых действий дело дойдет – тут мы и…
– Заговорщики… – разочарованно протянул я, – переворот… Ну, тогда наши дела совсем швах.
– Ты не понял, Клим! – Гришка опасливо оглянулся и заговорил вполголоса: – Есть у нас подозрение, что подрывной деятельностью занимается как раз верхушка нынешнего Сокола. И делает это не бескорыстно, понимаешь? Но на всех ключевых должностях среднего уровня, на войсковых, технических, везде наши люди. А за Борчиком кто? Безопасники. Сейчас они в силе, слов нет, а вот когда до боев дойдет и безопасники эти в наши траншеи пойдут… Ну, сообразил? Так что никакого заговора, все прозрачно и всем понятно.
Мы еще какое-то время провели на смотровой площадке, потом я отправился на четвертый ярус – распределять моих людей согласно боевому распорядку. Спускаясь по бесконечным лестницам, я все думал над Гришкиными словами, и всяко выходило, что вступать в бой с таким вот настроением и такими мыслями – это заведомо его проиграть.
Вечером собрался к Медее, но едва я успел спуститься на первый ярус башни, как зазвенели колокола боевой тревоги. Началась страшная неразбериха, беготня и грохот. С тяжелым рокотом наверх поплыли вагонетки с дровами и горючим сланцем, и вскоре на выносных боевых площадках запыхтели паровые машины.
Я поднялся на свой четвертый ярус, высунулся из бойницы. Внизу, в траншеях, суетились бойцы Прохора Лапина. Редуты расцвели дымами – там тоже нагревали топки, а обслуга паровых орудий загружала в жерла пушек цилиндрические снаряды.
На озаренной закатной Эос равнине гарцевали всадники. Я впервые видел оседланных прыгунов, бегающих на двух лапах. Они напоминали исполинских кенгуру-иноходцев, на горбатинах которых сидели люди. Свободники приблизились почти вплотную, от передовых редутов их отделяло не больше двух километров. Кавалерия, на глазок тысяч пять-семь, свободно перемещалась вдоль фронта, а за ними темнела пешая масса, и там шло спешное сооружение каких-то решетчатых конструкций.
«Вылазку! Срочно надо вылазку!» – С этой мыслью я помчался к Панкратову. Гришка встретил меня руганью.
– Ты что, самый умный? Такого приказа никто не отдаст, а если Прохор или мы полезем сами, объявят предателями. Да и по совести, поздно уже. Слишком их много. Сейчас станки ракетные поставят и начнут пулять – только держись. Иди к своим, Клим. И не высовывайтесь там. Наша работа начнется, когда они на приступ пойдут…
Он так и сказал – работа. Наверное, правильно сказал, но то, что через несколько часов, а может, даже минут одни люди будут убивать других людей, повергло меня в состояние глухой злобной тоски. Пожалуй, похожее состояние у меня было лишь много лет назад, когда я узнал, что все, стерилен, и детей у меня никогда не будет.
На том участке четвертого яруса, что занимал мой взвод, имелся приличный запас камней, дротиков, стояло три котла с водой, под которыми мои бойцы под чутким руководством Цендоржа, не расстающегося со своей палкой, уже развели костры.
Кроме этого, у каждой второй бойницы стояли укрепленные на треногах станковые арбалеты, а в большом ящике, расположенном отдельно, за специальной защитной стенкой, хранился запас ручных гранат – рубчатых медных шаров, из которых торчали трубки запалов.
Весь этот смертоносный арсенал мы должны будем пустить в ход, когда враг пройдет минное поле, захватит редуты, прорвется через траншеи, уничтожит бронепоезд и вплотную подойдет к воротам, которые – я знал – сейчас спешно закладываются медными блоками, скрученными друг с другом толстенными болтами.
Новоиспеченные солдаты, накануне получившие доспехи и оружие, встретили меня испуганными взглядами. Война – это всегда страшно, но самый поганый, самый обессиливающий и мерзкий страх бывает перед первым боем. Потом к страху привыкаешь, перестаешь его замечать, свыкаешься и сживаешься с ним, но никто и никогда не забудет, каково это – впервые увидеть людей, которые пришли тебя убить, и, сжимая оружие, думать: «Только бы сразу. Только бы не мучиться».
Понятное дело, воевать с таким настроем не то чтобы трудно – попросту невозможно. Один умелый и бывалый воин способен одолеть в бою десяток, да чего там, сотню необстрелянных новобранцев. И есть только два способа более-менее привести неофитов бога войны Марса в чувство: либо алкоголь, либо принцип «делай, как я».
Поскольку собственный пример хорош в атаке, а мы сидели за надежными стенами, я избрал первый способ, благо у меня имелась вместительная фляга, подаренная Шерхелем и наполненная его же изготовления шнапсом.
Подбадривая бойцов, я наливал им в кружки ароматное пойло, шутил, рассказывал случаи из жизни, а Цендорж, изредка поглядывая в бойницу, бесстрастным голосом сообщал о действиях противника, подыгрывая мне:
– Костры разводят. Значит, шулюн варить будут. Есть будут. Сытый желудок сна требует. Спать будут. Сегодня воевать не будут.
Постепенно ребята успокоились, расслабились, разговорились. Оказалось, что многие из них добровольно отказались уходить со своими семьями в Горную республику.
– Мы тут росли, это наш дом! – горячо убеждал меня сероглазый рослый парень с чудным именем Эстер.
– Меня в солдаты брать не хотели, говорят – мал еще. Так я на личинке дырку пробил, там, где год, и сказал, что мне семнадцать! – откровенничал вертлявый, бритый наголо Симон.
– А чего там, за горами, делать? В земле ковыряться да прыгунов пасти? – пробасил курносый смуглый Наби, единственный из всего взвода, у кого росла борода и усы.
– Ты думаешь, воевать – веселее? – ухмыльнулся я.
– Нет, господин старший сержант, но здесь… – Наби ударил кулаком по медному блоку стены, – я больше пользы принесу. Я знаю.
Когда окончательно стемнело и стало понятно, что Цендорж прав – свободники сегодня боевых действий не начнут, будут отдыхать и отсыпаться после перехода, я определил очередность дежурства и отправил взвод в казарму.
Так и закончился этот день. Думается мне, это был последний спокойный и бескровный день перед началом осады…

15 декабря 2207 года

Утром нас разбудил рокот боевых барабанов, пронзительный многоголосый вой – и грохот разрывов. В казарму, находящуюся на втором ярусе, заглянул посыльный:
– Свободники начали обстрел укреплений внизу. Уже есть потери.
Наскоро перекусив пресными лепешками с горячим взваром из «черных вишенок», мы поднялись к себе. Картина, представшая перед нами, пугала и завораживала. Все небо над равниной было покрыто белыми дымными росчерками. С позиций свободников то и дело взлетали новые ракеты. Завывая и оставляя пушистые дымные следы, они взрывались, накрывая редуты и траншеи. Даже с такого расстояния было слышно, как свистят разлетающиеся осколки.
Бойцы Прохора Лапина попрятались в блиндажах и специально вырытых убежищах. Паровые пушки, обложенные мешками с песком, гордо стояли под обстрелом, и кажется, он не наносил им видимого вреда. Эти изделия Шерхеля отличались особой прочностью конструкции – мощная литая станина, толстый ствол, поворотный механизм в виде зубчатого круга и паропровод – вот, собственно, и все.
Ракетный обстрел длился до обеда. Несколько ракет свободники направили в нашу сторону, но они едва дотянули до подножия скал, на которых высилась Северная башня, не причинив никому вреда.
Больше всего разрушений было в траншеях. Фактически они из укрепленных кольями и деревянными щитами канав двухметровой глубины превратились в широкие вытянутые ямы, заполненные щепками и землей. Страшно подумать, что случилось бы с людьми, находись они в траншеях.
Кроме того, ракетчики свободников расчистили проходы в минных полях, перепахав обширные полосы земли по трем направлениям – слева, справа и в центре.
После полудня противник предпринял первую атаку. Сделано все было грамотно и четко: на левом фланге вперед внезапно устремилась большая масса конницы. Прыгуны, поднявшись на задние лапы, ходко мчались по равнине, а всадники, сидевшие в специальных седлах, орали и размахивали копьями. Канониры Толи Кислицына едва успели выбраться из укрытий, освободить свои пушки от мешков и открыть огонь. Над полем боя поплыли тягучие звуки, точно кто-то очень большой и страдающий астмой пытался откашляться: Щ-ш-ш-ых! Щ-ш-ш-ых! Щ-ш-ш-ых!
Пар, сжатый в рабочих цилиндрах пушек, выталкивал начиненные картечью снаряды, которые взрывались с оглушительным грохотом, преграждая путь атакующей коннице. Не знаю, может быть, у наших артиллеристов не выдержали нервы или они просто хотели отогнать свободников, но ощутимого урона неприятель не понес.
Пока развивались эти события, на правом фланге вперед пошла вражеская пехота. Умело используя складки местности, небольшие отряды, вооруженные копьями и арбалетами, совершили стремительный рывок к редутам, и если бы не подоспевший бронепоезд, поставивший огневую завесу, положение наше оказалось бы, как писали в старину, «весьма затруднительным».
Меня удивило, что свободники не используют пулевые винтовки, которых у них должно было быть достаточно много, но и без этого грозного оружия две группы свободников прорвались к передовому редуту. Нам сверху было хорошо видно, как поблескивающие доспехами люди копошились на внешнем склоне вала, что-то там устанавливая. Отчаянно засверкал гелиотелеграф на Южной башне, передавая защитникам редута информацию. Несколько отрядов наших бойцов устремились в обход П-образного вала, пытаясь взять врага в клещи, но свободники уже бежали назад, к своим позициям.
И тут на том самом месте, где они возились несколько секунд назад, рвануло. Огромный султан вздыбленной земли поднялся в небо, комья разлетелись далеко в стороны. Когда пыль рассеялась, мы увидели, что три паровых орудия разрушены, а обращенный к наступающим войскам противника вал фактически перестал существовать.
До заката Эос свободники еще трижды беспокоили нас, но все их вылазки носили локальный характер и походили на разведку боем.
– Пытаются вскрыть наши огневые точки, – так определил действия неприятеля Панкратов, когда мы собрались на его командном пункте. Стояла глубокая ночь, за бойницами башни с тонким посвистом носились ночные птахи. Вдали желтыми огнями светился лагерь свободников, и огней этих было столько, что по спине невольно ползли мурашки.

16 декабря 2007 года

Едва я забылся беспокойным сном, как меня разбудил голос Цендоржа:
– Взвод! Боевая тревога!
Спал я прямо на боевом посту, в окружении бойцов. Нам понадобилось буквально несколько мгновений, чтобы подняться на ноги и броситься к бойницам.
Увиденное ужаснуло. Все пространство внизу оказалось заполнено свободниками. Кавалерия, пехота, группы подрывников, упряжки прыгунов, тянущие пусковые ракетные станки, – все это двигалось вперед, на наши позиции. Восходная Эос освещала блистающие доспехи, зажигала яркие звездочки на остриях копий, пламенела в сотнях черно-белых знамен.
Только теперь стало ясно, насколько силен враг. Свободники превосходили нас едва ли не в десять раз. Сердце мое сжалось – на войне чудеса если и бывают, то только тогда, когда для этого есть хоть малейшие условия. В нашем случае таких условий не было, это факт.
Паровые пушки на редутах запыхтели, черный дым испятнал небо. Бронепоезд развел пары и двинулся на север, туда, где вчера свободникам удалось разрушить нашу батарею.
Мы замерли в ожидании.
Вот передовые порядки врага приблизились на расстояние выстрела – и встали. Конница волнующейся пестрой массой сгрудилась напротив нашего правого фланга. Стало ясно, что неприятель затеял прорыв там, где его труднее всего было отразить. Из укрытий, расположенных возле наглухо заделанных ворот, на Южный редут в спешном порядке двинулись отряды оборонцев – копейщики и арбалетчики.
Боевые барабаны свободников загрохотали разом. Установленные гораздо ближе, чем вчера, ракетные станки дали залп, и белые дымные шлейфы на какое-то время закрыли от наших глаз оборонительные позиции. Взрывы и пыль, поднятая ими, довершили дело, и вся прилегающая к скалам часть равнины потонула в сплошной мутной пелене. Когда же она рассеялась, многие из моих бойцов вскрикнули – свободники шли в атаку, и сверху было отчетливо видно, что их сокрушительному натиску мы можем противопоставить лишь растянувшуюся цепочку воинов, засевших во вновь отрытых траншеях.
Но тут в бой вступили пушки дальнего от нас редута, и там наступление свободников сразу захлебнулось. Одновременно огонь открыл и бронепоезд. Его поддержали две оставшиеся паровые пушки Северного редута. Однако вскоре стало понятно, что тут противник решил идти до конца. Не обращая внимания на потери, конница ворвалась в пробитый вчерашними взрывами проем в валу и устремилась к паровым пушкам. Небольшой отряд нашей пехоты, посланный в качестве заслона, кавалеристы авангарда просто обошли, предоставив разбираться с ними своим товарищам из второго эшелона.
Оказавшись в окружении, наши встали в каре и ощетинились копьями. Воздух потемнел от арбалетных болтов, а щелчки выстрелов были хорошо слышны даже здесь, наверху, в башне.
Но передовая группа свободников уже добралась до пушек. Батарея сразу замолчала. Там началась отчаянная рубка, и орудия бронепоезда ничем не могли помочь обороняющим пушки бойцам – слишком велика была вероятность зацепить своих.
– Все, Клим-сечен, плохо совсем. Сейчас они пушки сломают и к воротам пойдут. В спину ударят – всем пропадать. А-е, е… – сокрушался Цендорж, тиская рукоять звенча. С третьего яруса выстрелили из крепостного арбалета в надежде достать свободников, но длинная, полутораметровая стрела, к нашему общему сожалению, упала очень далеко от пробившихся к самым пушкам кавалеристам.
По логике, Прохор Лапин, руководивший войсками там, внизу, должен был отвести бронепоезд и постараться выставить заслон, чтобы не дать свободникам выйти в тыл тем, кто оборонял траншеи. Однако вместо этого лишь небольшие группки наших начали на первый взгляд бестолковое, броуновское движение позади траншей.
– Что они делают?! – вырвалось у меня, но тут одна из таких группок разобралась на пары и быстро стянула присыпанное землей полотнище с укрытого до поры в глубокой яме метательного орудия. А рядом уже открывались другие ямы, и проворные баллистеры загружали большие блестящие медные шары в плетеные чаши баллист.
Двадцать четыре орудия, этакую сюрпризную супербатарею, насчитал я. Видимо, они были заранее пристреляны по квадратам, потому что, выстрелив все разом, накрыли прорвавшихся свободников сплошным ковром из разрывов. Когда легкий утренний ветерок унес дым и пыль, мы увидели, что на месте Северного редута зияют воронки, усеянные трупами прыгунов и телами людей. Пушки, паровая машина, постройки и насыпи – все оказалось перепахано, разбито и засыпано землей. Рассредоточившись на небольшие отряды, кавалеристы свободников отходили. Атака была отбита, но наш северный редут перестал существовать…
Часа через полтора передышки противник нанес массированный ракетный удар по рассекреченным баллистам в нашем тылу. Надо отдать должное ракетчикам свободников – били они точно, и если бы не довольно-таки слабые заряды, находящиеся в боевых частях ракет, нашим пришлось бы туго.
По окончании обстрела конница вновь пошла в атаку – и снова была отбита. Бронепоезд прочно занял позиции на нашем северном фланге, и его паровые пушки били без остановки: Щ-ш-ш-ых! Щ-ш-ш-ых! Щ-ш-ш-ых!
Южный редут оборонялся гораздо успешнее. Несколько раз штурмовые группы свободников пытались подобраться к валам и подорвать их, но наши всякий раз контратаковали, отбрасывая неприятеля.
Ближе к вечеру враг предпринял попытку массированной атаки по центру, надеясь, видимо, прорваться через однажды уже перепаханные ракетами траншеи, но тут из укрытий навстречу смешанной группе войск свободников ударил плотный клин наших бойцов. Он наискось рассек неприятельские порядки, а засевшие в траншеях бойцы из арбалетов перебили оказавшихся в окружении свободников.
С наступлением темноты противник отвел свои войска, и наступило долгожданное затишье.
У нас в башне царило подавленное настроение. Многие рвались вниз, на редуты, в траншеи, но Панкратов наотрез отказался даже говорить об этом.
– Поверьте, друзья, все решится не там, а здесь. Копите злость и силы – они нам понадобятся в самое ближайшее время. А ребята внизу делают свое дело, делают хорошо, и дай им бог стоять как можно дольше.
Ночью Борчик собрал Сокол. Меня туда не пригласили – по новым правилам младшим командирам не полагалось участвовать в стратегически важных совещаниях.
Гриша вернулся с Сокола уже под утро, сердитый и раздраженный.
– Я как сглазил! Представляешь, безопасники хотят отвести все, вообще все войска из предвратных укреплений сюда, в башни и на стену. Говорят, мол, у нас слишком большие потери. А то, что свободники потеряли впятеро больше – это что, хрен собачий? Войны без потерь не бывает. Надо биться, надо стоять насмерть. Включил форсаж – лети, бояться поздно.
Я кивнул.
– Ты прав, Гриша. Но я согласен с ребятами – нам надо помочь Лапину. Там, внизу, людей не хватает. Вечерний контрудар был хорош, а представь, что будет, если мы бросим в атаку в десять раз больше людей? Свободники побоятся бить ракетами по своим, мы же отсечем от их войска изрядный кусок, окружим и перебьем. Два-три подобных маневра – и их преимущество сойдет на нет.
Гриша устало потер лицо ладонями, посмотрел на меня красными от недосыпа глазами.
– Клим, нашим вчера удалось побить свободников только потому, что они не ожидали от нас такой прыти. Сегодня они будут наготове, и мы окажемся в ловушке. Это – во-первых. А во-вторых, я уже говорил и еще раз скажу: люди Прохора Лапина должны выполнить свою задачу до конца – измотать противника и заставить его потратить как можно больше боеприпасов. Когда это произойдет, мы отведем их в башни и на стены, как это предлагали сегодня на Соколе, и тогда численное превосходство свободников уже не будет играть решающей роли. Без ракет они – просто орда, средневековая орда, которая окажется под стенами укреплений, построенных все же с учетом технологий и наработок двадцать третьего века. Понимаешь?
Я понимал. Понимал умом, холодным рассудком. Но сердцем я был там, на пыльной, изрытой воронками равнине, где сражались и умирали те, с кем я делил горький хлеб первых дней после катастрофы, с кем работал и боролся, с кем бился против хрустальных червей. И поэтому мне трудно было сохранять в себе холодную рассудительность, да и Панкратову, я чувствовал, тоже.
Еще меня постоянно волновала мысль о пулевом оружии. Свободники захватили большую его часть и все патроны. Мои познания по огнестрелам ограничивались фильмами, виртуалкой и несколькими историческими книгами, но этого хватало, чтоб понять – два десятка бойцов, вооруженных пулевыми винтовками, могли запросто решить исход войны. Но почему-то противник не применял пулевое оружие. О гуманизме Сыча я не думал, скорее уж он просто берег винтовки как самый главный свой резерв.

17 декабря 2207 года

Они прорвались. Южный редут еще держится, а у нас дела совсем плохи. Одна из ракет повредила меднодорожное полотно, и бронепоезд оказался заперт на очень коротком – метров семьдесят – отрезке дороги. Командир пытался маневрировать, уклоняясь от прямых попаданий, но вскоре удачно пущенная ракета разбила котел, и состав встал. Паровые пушки бронепоезда били по наступающим свободникам едва ли не прямой наводкой, накоротке сметая латную пехоту чередой выстрелов, но потом у канониров закончились снаряды, и бронепоезд пришлось подорвать и бросить.
Баллисты какое-то время сдерживали натиск солдат противника, но когда стало ясно, что те все равно прорвутся, Лапин приказал оттащить орудия к Южному редуту. Туда же отошли и оставшиеся в траншеях оборонцы с арбалетами – без флангового прикрытия они становились слишком легкой добычей.
Теперь, когда враг стоит у подножия Северной башни, пришло и наше время. Мы кипятим воду в котлах, раскладываем дротики и камни у бойниц. Нижние ярусы уже начали пристрелку, спуская по наклонным желобам вниз разрывные ядра. Обе наши паровые пушки, находящиеся на вынесенных вперед боевых площадках, пыхтят и плюются паром – они тоже готовы начать стрелять.
Накануне ночью, как мне сказали, по решению Сокола на юго-запад вдоль гор выступил свежесформированный батальон «Наср», почти семьсот человек. Командир – Сулеймен Нахаби, высокий чернобородый сириец. Батальон должен скрытно продвинуться к Экваториальному хребту, затем повернуть к западу, выйти на оперативный простор в тылу у свободников и ударить по их коммуникациям. Вроде бы разумно и логично, но по факту число защитников Перевала уменьшилось.
Впрочем, у нас еще есть резервы – в боях практически не участвует трехтысячный корпус безопасников, да и среди оставшегося населения колонии мы сможем при желании набрать несколько тысяч человек, правда, в основном стариков и подростков.
Барабаны свободников рокочут без передышки. Упряжки прыгунов подтягивают к нашей башне возы, на которых громоздятся какие-то укрытые вязанками хвороста сооружения. Внизу, на безопасном расстоянии, противник возводит высокие навесы и укрытые выпуклыми медными щитами конструкции. Мы сидим и гадаем, когда будет штурм – сегодня вечером, ночью, завтра утром?
Пока суд да дело, я передал в Южную башню короткую записку для Медеи: «Как ты? Скучаю. Береги себя. Клим». Записку отнес порученец Панкратова, шустрый паренек по имени Явор. Ребята мои сильно волнуются, но стараются «держать фасон». Я разбил их на три отделения и распределил участки обороны. Собственно, опасаться нам нечего – наш ярус достаточно высок, чтобы враг смог забраться сюда по лестницам, скорее всего, свободники будут пытаться пробиться на нижние этажи башни. Правда, я совершенно не представляю, как они это сделают – стены там втрое толще, чем у нас, а бойницы настолько узки, что человек через них не протиснется.
Изредка с какого-нибудь из ярусов башни стреляют станковые арбалеты. Их длинные болты долетают до позиций свободников, ударяясь о медные щиты, которыми укрыт весь передний край. За этими щитами идет активная работа, но что задумал неприятель, мы не видим.
Наши паровые пушки пока молчат – артиллеристы берегут заряды. Общее напряжение становится почти физически осязаемым. Кажется, что сгустившийся воздух вибрирует, как натянутая тетива, как струна, как взведенная пружина арбалета.
Уже после заката Явор разыскал меня в столовой, сунул в руки влажный клочок бумаги и веточку местного растения, прозванного колонистами «розовой незабудкой».
Медея писала: «У нас все нормально. Но я чувствую, что ветер меняется. Береги и ты себя. И главное: не верь тому, что кажется не подлежащим сомнению. Будущее наше черно. Я знаю. Мы встретимся, но не сейчас. Медея».

18 декабря 2207 года

Они начали штурм рано утром. Почему-то все плохое всегда начинается на рассвете. Впрочем, наверное, тут виноваты чувства и ощущения разбуженного раньше времени человека.
Медея не ошиблась, хотя, возможно, она имела в виду другое, – ветер и вправду поменял направление и усилился. Над неприятельским станом реяли черно-белые знамена. Барабаны, смолкшие на ночь, загрохотали с новой силой, пугающе и грозно. Завыли трубы, отряды свободников, выстроившиеся позади укрытых медными щитами навесов, подняли вверх звенчи, и тоскливый многоголосый звон поплыл над равниной.
– Пугают, – сказал Цендорж, приникнув к бойнице. – Значит, сами боятся. Это хорошо.
Неожиданно внизу раздался оглушительный скрежет. Я высунулся и увидел, что навесы стронулись с места и подползают к башне, точно гигантская металлическая черепаха с медным панцирем.
Захлопали арбалеты, вниз полетели камни и бомбы, но они не причинили ощутимого вреда защите свободников – их медная черепаха продолжала ползти, а позади нее, на недоступном нашим стрелам и ядрам отдалении, обслуга суетилась вокруг ракетных станков, готовясь начать обстрел.
Я втиснул плечо в вырез приклада станкового арбалета, прицелился и спустил пружину. Тяжелый болт с игольчатым наконечником со свистом ушел вниз, ударил в выпуклый щит придвинувшегося вплотную к скальному фундаменту башни навеса и застрял в нем.
– Отставить! Не стрелять! Так мы только растратим боеприпасы. Попробуем по-другому…
Пока мои бойцы по трое поднимали тяжеленные каменные блоки и вкладывали их в бойницы, чтобы сбрасывать на врага, на пятом ярусе кто-то метнул вниз литой бронзовый штырь, тяжелый и толстый. Штырь имел треугольный заостренный наконечник, пробивший таки один из щитов. В башне раздались радостные крики.
– Командир, дай, я попробую туда, в дыру, бомбу закатать? – один из бойцов, кажется, Симон, дергал меня за рукав.
– Давай, – кивнул я. Он оскалился, выхватил из ларя сияющий тяжелый шар бомбы, осторожно установил ее на краю пускового желоба, потянулся за факелом, чтоб поджечь фитиль…
Вдруг внизу раздалось слитное лязганье и громкие крики команд. Я сунулся к бойнице – и замер, пораженный. Свободники разом сняли выпуклые щиты, и я увидел нацеленные прямо, казалось, в меня странные орудия, наподобие средневековых скорпионов, заряженные огромными стрелами с толстыми набалдашниками.
Еще секунда – и орудия одновременно выстрелили. Я отшатнулся от бойницы, и очень вовремя. Одна из чудовищных стрел, волоча за собой цепную лестницу, влетела внутрь, набалдашник раскрылся, точно исполинский зонтик, и превратился в якорь-кошку. Заостренные лапы зацепились за края бойницы.
– Скидываем, скорее! – крикнул я, ухватившись за одну из кривых лап, – и тут же отдернул руки. Вся поверхность лапы оказалась покрыта мелкими острыми зубьями, которые без труда прорезали толстую кожу доспешных рукавиц.
Внизу отчетливо защелкали «трещетки» лебедок, натягивающих цепные лестницы. С противным скрежетом острия кошек впились в медные блоки стен, лестницы задрожали, словно ванты на древних парусных кораблях. Все произошло настолько быстро, что никто ничего не успел сделать. Цендорж сунулся было с копьем, попытался, подсунув его под одну из лап, сбросить кошку, но куда там – она мертвой хваткой вцепилась в бойницу.
Бойцы принялись рубить кошки звенчами, топорами, кто-то предложил сбегать за кузнечным молотом. Я осторожно выглянул наружу, прикрывая голову круглым бронзовым щитом. Лестница, постепенно сужаясь, уходила вниз, туда, где копошились свободники. В животе заныло, как бывает, когда смотришь вниз, стоя на самом краю обрыва или на крыше здания.
– Почему они не торопятся? Почему не лезут? – спросил я, ни к кому особо не обращаясь, и тут внимание мое привлекла сама лестница. Что-то в ней было не так. Звенья цепи, образующие вертикали, выглядели странно – на них неизвестные мне умельцы наварили Т-образные в профиле бруски металла, которые при натяжении лестницы превратились в своеобразные рельсы. Рельсы или… направляющие!
Я отбросил щит и высунулся из бойницы едва ли не по пояс. Так и есть! Свободники внизу устанавливали на эту и другие лестницы тупоносые, торпедообразные снаряды, а рядом уже стояли с факелами наготове ракетчики.
– Все назад! – заорал я, шарахнувшись от бойницы. Цендорж, пробовавший, достаточно ли горяча вода в котле, удивленно посмотрел на меня.
– Что такое, Клим-сечен?
– Назад! Покинуть галерею! – я схватил его за плечо, потащил за собой, одновременно пинками и криками подгоняя своих бойцов.
И тут рвануло, мощно и слитно. Я мгновенно оглох и ослеп. Тело мое подбросило вверх, несколько раз перекувырнуло, и я рухнул на груду обломков. Вокруг все орали, осколки с визгом рикошетили от стен, плотные клубы дыма мешали видеть.
Не знаю, сколько продолжался этот кошмар. Наверное, долю секунды, но мне показалось, что с момента взрыва прошел час или даже больше. Наконец дым и пыль понемногу рассеялись. То, что я увидел, ужасало. Вся внешняя стена галереи превратилась в кучу медных обломков, на месте бойниц зияли проломы. Повсюду лежали тела убитых, стонали и кричали раненые. Я с трудом поднялся на ноги, сделал шаг, другой, запнулся о чье-то тело, перешагнул, обернулся – это был бородатый Наби. Взрывом ему оторвало руку, осколок превратил грудь в кровавое месиво из плоти, костей и остатков панциря.
Откуда-то возник Цендорж. С него сорвало шлем, кровь из рассеченной переносицы заливала лицо.
– Командир! Всех убило, командир!
Слава богу, монгол ошибся. Вместе со мной осталось четыре человека, способных стоять на ногах и держать оружие. Десяток раненых нам удалось вытащить из-под обломков, но шансов на то, что хотя бы половина из них выживет, не было.
Я отправил бритого Симона за подмогой, и тут в бреши, проделанные взрывами, начали влетать новые стрелы-кошки. Некоторые из них срывались, но четыре надежно впились заостренными лапами в медные блоки, и внизу немедленно затрещали лебедки, натягивая лестницы. Я испугался, что сейчас свободники снова ударят своими чудо-ракетами, движущимися по складным направляющим, но их командиры, видимо, решили, что можно пускать бойцов – сопротивления они не встретят.
О том, что творилось в эти минуты на других ярусах, я мог только догадываться, но, судя по реву ракет, взрывам и дрожащему под ногами полу башни, сейчас всем было несладко.
Мы сунулись было к проломам – встречать незваных гостей, пока они не забрались на галерею, но внизу тут же захлопали арбалеты, и болты смертоносным ураганом хлестанули по покореженным блокам стен, заставив нас отступить.
– Будем держать выход с галереи на ярус, – распорядился я. – Стоять, пока не подойдет помощь. Ну, с богом…
Первый свободник – глухой шлем с крестообразной прорезью, шипастые наплечники, бронзовая кираса – возник в проломе, метнул в нас топор, не попал и с рычанием полез вперед. Следом за ним на галерею рванулись и другие. Они заорали «Смерть Земле!» и бросились на нас, точно безумные.
Мы – я, Цендорж, бледный как полотно Эстер и еще один, афганец, имени которого я так и не запомнил, выставили копья и приняли свободников на острия. Бронза ударила в медь, медь – в бронзу. От криков «Смерть Земле!» и гнусной ругани закладывало уши. Какой-то шустрый малый сунулся было вперед, поднырнув под наши ратовища, но Цендорж хладнокровно выставил левую руку со звенчем и вогнал клинок в узкую щель между шлемом и панцирем свободника.
На галерею к этому моменту забралось уже не менее двух десятков латников врага, но они не могли напасть на нас все вместе – мешала узость прохода, который мы обороняли.
– Если среди них появится хоть один арбалетчик – нам хана, – пробормотал я – и как будто сглазил.
Между сгрудившихся свободников протиснулся крепкий мужик в рогатом шлеме с богатой отделкой, вскинул пружинный самострел. Хлесть! – и толстый бронзовый болт пробил мой щит, выставив зазубренный наконечник, едва не доставший до лица. Цендорж витиевато выругался по-монгольски.
Хлесть! – И Эстер вскрикнул, выронив щит. Болт пробил ему руку. Мы попытались прикрыть раненого, но свободники опустили алебарды и навалились, пытаясь вклиниться в образовавшуюся брешь.
Хлесть! – И несчастный Эстер рухнул замертво на окровавленные плиты пола. Свободники радостно завопили, их натиск усилился. Острия алебард противно скрежетали по нашим щитам. Хлесть! Еще один болт засел в моем щите. «Рано или поздно он просто перестреляет нас, как в тире. Где же Симон с подмогой?..» – подумал я. Надо было что-то делать.
– Клим-сечен! – сдавленно прошипел Цендорж. – Закрой. Сейчас… сейчас…
Я выставил щит, монгол присел и защелкал кресалом, высекая искру. Теперь в проходе нас осталось двое – я и бледный как полотно афганец, уперший свое копье во вмятину на кирасе. Хлесть! – Болт вскользь ударил меня в наплечник и со звоном вонзился в стену.
Стрелок в рогатом шлеме хладнокровно выцеливал. Нас разделяло не больше пяти метров. Полумрак, перечерченный ратовищами копий и алебард, пыль, запах крови, духота, вопли свободников – от всего этого у меня вдруг закружилась голова. Цендорж все щелкал кресалом и ругался себе под нос. Стиснув зубы, я, чтобы хоть как-то подбодрить не столько даже своего единственного оставшегося в строю бойца, сколько себя, крикнул стрелку:
– Эй, рогоносец! Руки-то дрожат небось? Это от онанизма…
Хлесть! – Афганец закричал тонким голосом, опустил щит, припал на одно колено, потом скрючился на полу. Болт пробил ему бедро.
– Смерть Земле! – завопили свободники и ринулись на меня. «Вот и все», – тупо глядя на жала алебард, подумал я.
– Ложись, – прошептал мне прямо в ухо Цендорж. Повторять дважды ему не пришлось – я выпустил копье и упал за труп Эстера.
– Уррагас! – взвизгнул надо мной монгол, и тут же страшный взрыв сотряс полуразрушенную галерею. Все заволокло дымом и пылью. Отчаянно кричали свободники, а по проходу из недр башни уже катился шумовой ком, наполненный топотом, лязгом и яростным ревом, – помощь все-таки пришла…
Они пробежали прямо по нам – человек тридцать, а то и больше – и обрушились на оглушенных взрывом, посеченных осколками гранаты, которую бросил Цендорж, свободников. Некоторое время на галерее царил полнейший хаос, от воплей и лязга оружия я не слышал собственного голоса. Мимо бежали все новые и новые бойцы, многие несли заряженные арбалеты. Цендоржа я нигде не обнаружил.
Афганец рядом со мной истекал кровью. Я наклонился над ним, звенчем вспорол толстую кожу штанины и, использовав чей-то ремень вместо жгута, перетянул бедро. Все это заняло у меня примерно минуту. За это время люди Панкратова успели перебить оставшихся в живых после взрыва свободников и заняли всю галерею.
– Клим! – Гриша, потный и злой, с окровавленным топором в руке, возник передо мной, заглянул в глаза. – Не ранен?
– Я – нет. А вот ему срочно нужна помощь. – Я кивнул на стонущего афганца. – И Цендоржа нигде нет…
Мимо бежали люди, и каждый тащил в руках по тяжелому медному блоку. Навстречу им, едва расходясь в тесном проходе, несли раненых и убитых.
– Клим-сечен! – монгол, радостно улыбаясь, выступил из толпы воинов, волоча за собой того самого стрелка в рогатом шлеме, который едва не отправил нас к праотцам. Я от души врезал железнику снизу вверх, шлем слетел, и мы с Гришей удивленно присвистнули – на нас затравленно уставился Лешка Кирпичников, командир одного из добров, парень простой и, как нам раньше казалось, надежный.
– Что ж ты, сука… – Панкратов сплюнул, – мы ж вместе… А ты теперь… Увести!
Немного придя в себя, мы с Цендоржем встали в цепочку, передавая на галерею медные блоки и связки штырей, которыми они скреплялись между собой. Наши арбалетчики, засев у развороченных бойниц, тем временем с трудом сдерживали атаки свободников, которые во что бы то ни стало хотели вернуть утраченные позиции.
По мере того как сплошная медная кладка заполняла галерею, бойцы отступали внутрь, и вскоре между нами и свободниками выросла прочная стена, местами кривоватая, но способная выдержать удары ракет врага.
– Этого мало! Закладывайте все, – приказал Панкратов. Сам он наравне с остальными таскал блоки – сейчас на счету был каждый человек.
Наконец после двух с лишним часов ураганной работы мы полностью замуровали галерею. Гриша отправил людей на другие ярусы, посмотрел на нас и покачал головой:
– Вам, парни, надо передохнуть, а то вы до утра не дотянете.
Он был прав – от усталости и какой-то общей опустошенности у меня буквально подкашивались ноги. Вскоре мы уже сидели на верхнем ярусе, в командном пункте башни. Явор принес нам холодной прыгунятины и печеных клубней местной «картошки» в большой глиняной миске.
– Извините, ребята, выпить нечего, – виновато развел он руками и ушел, оставив нас одних. Гришки и его штабных тоже не было – им сейчас забот хватало.
Шум боя еле доносился до нас, и, судя по всему, обозленные неудачей свободники начали ракетный обстрел башни. А раз так, то выходило, что штурм мы отбили на всех ярусах. Но почему-то это не очень радовало меня.
Пока я ел, из головы все не шел этот Кирпичников. Когда-то он считался чуть ли не правой рукой Лускуса. Стало быть, если он тут, значит, и одноглазый тоже. Возможно, он даже командует войсками свободников и послал Кирпичникова во главе штурмовой группы, потому что крепко надеялся на него.
Мысли мои перекинулись на другое. Меченый. Тот, кому я должен рассказать об «объекте зеро». Если это все-таки Лускус, то до него рукой подать. Надо всего лишь выбраться из башни, выйти за стену, перегораживающую Перевал и… И сдаться свободникам?
Нет, такой путь мне решительно не подходил. Как говорится, «на меня косо посмотрели бы тут, и меня плохо приняли бы там». В то же время что-то подсказывало мне, что информация, касающаяся «объекта зеро», намного важнее этой нашей идиотской войны. Впрочем, нет, не идиотской. Мы за последние дни потеряли полторы тысячи человек убитыми, и около пяти тысяч лежали в госпиталях. У свободников, судя по всему, потери намного больше. За что погибли все эти люди? Очень хотелось ответить: «За амбиции своих вожаков и командиров», но, положа руку на сердце, это была бы неправда.
Мы воевали за свободу выбора. А если проще и короче, то – за свободу вообще. Одни понимали ее так, другие – эдак, и идиотизм был только в одном: мы не смогли договориться друг с другом. А там, где разум оказался бессилен и побежден эмоциями, в ход пошли паровые пушки и ракеты из листовой меди…
Мысли, мысли. Они бродили в моей голове, точно стада кочевников. Сейчас, после всей этой кровавой бани на нашем ярусе, хорошо было бы релакснуть грамм семьсот шерхелевской самогонки-шнапса да завалиться спать. Однако я прекрасно понимал, что вряд ли в ближайшее время мне это удастся.
И все же – Меченый. «Объект зеро». Надо будет обязательно допросить Кирпичникова, осторожно, но основательно. А вдруг свободники добрались до воронки, на дне которой ворочается огромное яйцо? А вдруг Лускус уже все знает? А вдруг Меченый – это не он? А вдруг…
Гриша Панкратов, отчаянно матерясь, вбежал в командный пункт, грохоча латами.
– Клим! Они бегут!
– Свободники?! – я вскочил, деревянная ложка выпала из пальцев.
– Борчик и безопасники! – Гришка снова выругался. – Пошли, сам посмотришь.
Мы, спотыкаясь на крутых ступенях, поднялись по винтовой лестнице на дозорную площадку башни. Там уже стояло несколько человек. Все они смотрели на восток, на плоскогорье. Сбоку от люка, у мачты гелиографа, застыла светосигнальщица – миловидная девушка, курносая и сероглазая.
– Дом Совета не отвечает на гелиограммы. С Южной башни тоже запрашивали – молчат. Лапин предлагает двинуть пару батальонов – «Горгону» и Второй особый – на перехват, – доложил Грише один из его штабистов.
– Бессмысленно. – Панкратов покачал головой. – Пока суд да дело, Борчик и подручные уйдут вниз, может быть, уже ушли. Здесь останутся только безопасники. Вряд ли они сдадутся… Впрочем, попробовать можно.
Он повернулся к светосигнальщице.
– Передавай: «С решением согласен, но помочь людьми не могу. Панкратов».
Девушка, закусив губу, взялась за планки гелиографа. Заскрипели тросы, наверху, над нашими головами, полированные бронзовые зеркала пришли в движение, рассыпая вокруг себя серии ярких вспышек.
Я подошел к краю площадки, оперся руками о парапет. У Дома Совета сновали группки людей, отсюда похожие даже не на муравьев, а на ожившие хлебные крошки, бестолково мечущиеся по коричнево-желтой столешнице. Впрочем, нет, в их движении присутствовала некая система – все они постепенно стягивались к дымящей трубе парового ворота, того самого, который мой взвод строил на прошлой неделе.
Мой взвод. Я скрипнул зубами. Нет больше никакого взвода. Нет и уже никогда не будет. И пока там, на проклятом четвертом ярусе, одни, совсем пацаны, гибли, другие, те, кто был призван командовать и руководить, спасали свои шкуры.
– Вот твари! – вырвалось у меня.
– Твари, – устало согласился Панкратов и тут же оживился: – Смотрите, что это?
Из широко распахнувшихся заводских ворот на дорогу, ведущую к Дому Совета, выкатились две сверкающие в лучах Эос коробочки, а следом хлынул людской поток.
– Внимание! Передача с главного корпуса министерства промышленности! – звонко и взволнованно выкрикнула девушка у гелиографа: «Ввиду чрезвычайности ситуации принял решение пресечь дезертирство командования. Направил к Дому Совета два бронепаровика и весь свободный персонал. Прошу поддержать меня людьми. Шерхель».
– Ай, молодец! – Цендорж хлопнул ладонью о ладонь. Кто-то из штабистов недовольно покосился, но Панкратов поддержал монгола:
– И вправду – молодец. Черт, жалко, что мы дальше всех… Но тут уж выбора нет. Сай, Чиконни – берите Первый особый и скорым маршем к вороту. Быстро, быстро!
Спустя полчаса посланный Гришей Первый особый батальон добрался до Дома Совета. К этому времени арбайтеры Шерхеля уже заняли здание, а подоспевшие бойцы Прохора Лапина вступили в бой с безопасниками, взявшими в каре паровой ворот. Вскоре гелиограф с башни Дома Совета передал: «Куммер убит. Остальные члены администрации, командование Корпуса общественной безопасности и около полутора тысяч бойцов спустились вниз. Похищены карты, планы и техническая документация. Если обстановка на передовой позволяет, предлагаю немедленно собраться для обсуждения положения. Шерхель».
– Кто такой Куммер? – спросил я у Панкратова.
– Старичок, был при Борчике чем-то вроде архивариуса. Надо же, он, похоже, не хотел отдавать им… этим… документы. Но какие сволочи, а?
– Дом Совета передает, – прервала его светосигнальщица: «Ворот разрушен, паровая машина уничтожена. Безопасники сдались. С нашей стороны потери составили восемнадцать человек. Шерхель».
– Передавай! – Гришка решительно выпятил челюсть: «Всем, всем, всем! В связи с дезертирством командующего и его клевретов сегодня после заката у ворот на Перевале состоится Совет колонии в расширенном составе. Всем руководителям ведомств, командирам подразделений до роты включительно быть в обязательном порядке. Комбаш Панкратов». Повторить три раза. Все.
– Ты где слово такое выискал – «клевреты»? – толкнул я Панкратова в бок. Он фыркнул, засмеялся, потом посерьезнел:
– Клим, тебя, кстати, сегодняшний Сокол тоже касается. А теперь пришло время врезать свободникам на всю катушку. Пошли!
Спустившись с дозорной площадки на пятый ярус, мы обнаружили там полнейшую военную идиллию – бойцы, выставив несколько человек охранения, дрыхли, что называется, без задних ног. Всюду лежало оружие, под потолком на специальных крюках висели тяжелые медные болванки, подготовленные к сбросу.
Гриша подошел к бойнице, выглянул.
– Клим, как тебе это нравится?
Я тоже высунулся – и открыл рот от удивления. Свободники отходили от Перевала. Тянулись обозы, маршировала пехота, прыгунья кавалерия прикрывала арьергард.
– Перегруппировка войск? – Панкратов вопросительно посмотрел на меня.
– Черт его знает, Гриша. Тут разное можно предположить. Может, у них ракеты закончились, и они отходят, чтобы мы не беспокоили их вылазками. Или штурм провалился, и теперь нужно придумывать новый план по захвату башен. Одно могу сказать точно: они не уйдут далеко. Встанут в трех-четырех километрах, разобьют лагерь. Потом к ним подойдет подкрепление, подвезут боеприпасы. И тогда наши дела плохи.
Гришка в ответ скривился, но ничего не сказал…

19 декабря 2207 года

Вчерашний вечерне-ночной Сокол расставил все точки над ё. Был создан Комитет обороны, заново перераспределены полномочия и составлен новый план ведения боевых действий. Иеремия Борчик и его штаб признаны дезертирами, Корпус общественной безопасности объявлен преступной организацией. Главой Комитета обороны единогласно избран Прохор Лапин. По окончанию Сокола в Горную республику отправлен гонец с донесением.
Мне, как человеку опытному и вдобавок «пострадавшему от действий преступной организации КОБ», благодушный Панкратов предложил принять под свое командование вновь создающиеся войска специального назначения, но я благоразумно отказался. Во-первых, не потяну, а во-вторых, я могу принести куда больше пользы колонии на другом участке, – примерно в таком ключе я и высказался.
Участок мне тут же и нашли – теперь я ответственный за обеспечение войск вооружениями и боеприпасами. В ранге министра. Как говорится, не было печали… Радует только одно – у меня теперь будет больше возможностей для встреч с Медеей, да и с Шерхелем я смогу видеться чаще. Решительный немец с самого начала не сомневался в том, что я не шпион свободников. В сущности он и Гришка Панкратов – единственные мои друзья здесь. Есть еще Чернышов, но он далеко, и неизвестно, увидимся ли мы когда-нибудь. О Лускусе стараюсь не думать. Предатель, даже если он и спас когда-то тебе жизнь, не может быть другом…
Моему назначению очень обрадовался Цендорж, который, конечно же, остался при мне в качестве ординарца. То, что мы теперь будем регулярно посещать заводской комплекс, для хитрого монгола означало главное – свободный доступ к пышному телу шерхелевской секретарши Греты.
Утром Лапин, перенесший штаб Комитета обороны в Южную башню, провел короткий военный совет. Мы с Зигфридом ночью обсудили кое-какие проблемы и выступили с общим докладом на тему: «Научно-технический прогресс как способ переломить ход войны».
Дело в том, что Шерхель уже несколько месяцев возился с проектом создания такого вида оружия, которое бы могло бить свободников, что называется, в поле. Бронепаровики были лишь прототипом, пробой пера. По странной иронии боевое крещение они получили во время короткого боя с безопасниками, защищавшими паровой ворот у Обрыва. Собственно, именно эти относительно быстроходные экипажи, вооруженные станковыми арбалетами и защищенные лишь тонкими листами латуни, и сыграли решающую роль в разгроме дезертиров. С ходу врубившись в каре безопасников, бронепаровики пробили в их строю широкие бреши, в которые ударили бойцы Лапина.
Однако бронепаровики не годились для серьезных дел – ракеты свободников легко вывели бы их из строя, да и вооружение оставляло желать лучшего.
– Разместить же на шасси этой машины паровую пушку мы не можем ввиду чрезмерного увеличения веса, – объяснял Шерхель. – Поэтому, господа, после длительных раздумий и консультаций с ведущими нашими инженерами и конструкторами, а также с присутствующим здесь господином Елисеевым нами принято решение возродить на Медее вид вооружения, уже два столетия как отправленный на Земле в музеи. Речь, господа, идет о танках…
Подождав, пока стихнет шум, Зигфрид продолжил:
– Мы сразу отказались от гусеничного хода – изготовить траки нужной прочности сложно и затратно, а местные почвы вполне проходимы и для колесной машины. Кроме того, наш танк будет защищен толстой броней из особого сплава – там медь, олово, цинк, фосфаты… не буду утомлять вас техническими подробностями, скажу лишь, что такая броня обладает вязкостью в сочетании с упругостью и хорошо выдерживает ударное воздействие. Кумулятивных же боеприпасов, как нам известно, у свободников нет, и в ближайшее время они вряд ли появятся.
– А вооружение? – спросил Гриша Панкратов. – Паровые пушки, которые есть у нас, бьют всего на три, в лучшем случае на пять сотен шагов. Это мало, очень мало.
Шерхель улыбнулся.
– Герр Григорий, мы, конечно же, работаем над улучшением дальнобойности производимых нами орудий. А танк планируется оснастить совершенно новой моделью паровой пушки, точнее, тремя пушками. Снаряды для них имеют форму усеченного конуса, что вкупе с изменением конфигурации ствола и установкой в паровом цилиндре дополнительных манжет позволит довести дальность стрельбы до семисот метров. Испытания опытных образцов новой пушки уже ведутся.
– Ну, добро, добро, – прогудел в бороду Прохор Лапин. – Вопрос в другом: когда вы сможете дать нам танки? И второе: сколько времени тратится на изготовление одной машины?
Зиг кашлянул, пригладил волосы:
– Герр командующий! Наш первенец, наш «Малыш Вилли», уже стоит на сборочном стапеле, готовность – сорок пять процентов. Через три, максимум четыре дня мы планируем провести ходовые испытания. В дальнейшем, если у меня не будут постоянно забирать людей, мы сможем изготавливать по два танка в неделю.
– Стало быть, нам предстоит кровь из носу держать башни и Перевал как минимум месяц, – без особого энтузиазма в голосе проговорил Панкратов.
– Мы продержимся больше, главное – танки. Это же чудо-оружие, перелом в войне! Надаем свободникам по сусалам! – зашумели все. И тут в зал, где проходил военный совет, вбежал светосигнальщик:
– Господин командующий! Противник большими силами атакует Южный редут!
Лапин вскочил, уронив стул, и бросился к выходу. За ним поспешили остальные. Поднявшись на боевую площадку, висящую над бездной, мы столпились у паровой пушки. Под нами, в двухстах метрах впереди, лежал Южный редут. Его орудия уже вели огонь по свободникам, которые тремя колоннами атаковали наши укрепления. Пехота шла плотными рядами, под барабанный бой, развернув зловещие черно-белые имперские знамена. Небольшой отряд кавалерии свободников гарцевал в стороне, прикрывая неприятельские порядки от флангового удара.
– Григорий! – Лапин повернулся к Панкратову. – Всех своих людей – к воротам, немедленно. В башне оставь только боевое охранение и сигнальщиков. Шерхель! Всех свободных рабочих вооружить – и тоже к воротам. И броневики свои гони туда же. Командирам батальонов – выводите людей. Сроку всем – полчаса. Я сам поведу войска.
Грохоча доспехами, участники совета бросились исполнять приказания командующего. Со всех сторон слышалось:
– Вылазка, вылазка! Разобьем пехоту, а конницу потом подавим танками!
Я подошел к Лапину, заправляющему окладистую бороду в вырез панциря.
– Прохор, дай мне батальон! Любой, вон работяг Зигфрида, например.
Он посмотрел на меня из-под кустистых бровей, молча покачал головой – нет, мол.
– Ну, тогда роту! Взвод!
– Клим, друг любезный, – Лапин нахмурился. – Случай, сам видишь, из ряда вон. Если мы прижмем свободников к валам, то разотрем в пыль. А если нет? Если у них какая гадость за пазухой? Поэтому ты и Шерхель – останетесь. Кто-то должен, если мы вдруг… Понял?
И поискав глазами своего порученца, крикнул:
– Подготовь приказ: на время моего отсутствия исполняющим обязанности командующего назначаю Елисеева!
Мне оставалось лишь сказать уставное «Есть!». Прохор и его штабисты ушли. Я поплелся следом. На душе скребли кошки.
Внизу, у подножия башни, строились войска. От заводских ворот бегом неслись арбайтеры, на ходу натягивая кирасы и шлемы. Впереди них пыхтели бронепаровики. Вдалеке, у Северной башни, виднелись люди Панкратова, выступающие к воротам.
Разыскав по лиловому знамени батальон «Горгона», я вклинился в строй, крича:
– Медея! Медея!
– Я здесь.
Она стояла передо мной, в своем нелепом шлеме, великоватом панцире, на поясе звенч, в руках алебарда. Мы коротко поговорили, и тут заревели трубы, и все двинулись к воротам, возле которых суетились оборонцы, разбирающие медные блоки, чтобы открыть проходы для войск.

21 декабря 2207 года

Прохор рассчитал все правильно. Он не учел только две вещи: скорости бега прыгунов и хитрости вражеских военачальников…
Я стою у бойницы на шестом ярусе Южной башни. Все нижние ярусы по моему приказу замурованы так, как мы замуровали несколько дней назад галереи Северной башни. Час назад я объявил тотальную мобилизацию и приказал спешно эвакуировать всех, не способных держать оружие, за горы. Это, во-первых, означало, что все население колонии за исключением маленьких детей, немощных стариков, беременных женщин, больных и раненых, теперь считается военнослужащими. А во-вторых, то, что с самого утра на дороге, ведущей к Двум Братьям, стоит плач и стон. Я понимаю, что отрывать людей от их домов, от уже ставшей привычной жизни в колонии жестоко, но война перешла в ту стадию, когда жестокость становится необходимой.
Мне запомнилось, как Шерхель, попрощавшись с Франческой, усадил ее на двуколку, запряженную парой прыгунов. Там уже сидели заплаканные женщины и испуганные дети.
– Все как всегда, – спокойно сказал Зигфрид, глядя на череду повозок, медленно ползущих по дороге к горам. – Ты знаешь, я как будто это уже где-то видел. Нет, даже не видел, а переживал – там, на Земле, давно-давно. Мужчины берут оружие и идут на последний рубеж, а женщины, старики и дети уходят, чтобы, возможно, никогда уже не вернуться к родным очагам. Представляешь – мой второй сын родится без меня, в антисанитарных условиях… Ужас.
Я, чтобы хоть что-то сказать, буркнул:
– Почему ты думаешь, что сын?
– Потому что война, – ответил Зигфрид и, сгорбившись, пошел к распахнутым воротам завода.
Шерхелю я оставил только тех, кто был занят на танковом производстве. Он не протестовал. После вчерашних событий у нас на счету каждый человек – в буквальном смысле каждый.
Можно было бы надеяться на помощь Горной республики, но сегодня утром прибыл наш гонец, отправленный к Акке несколько дней назад, сразу после бегства Борчика и безопасников. Гонец принес послание, в котором говорилось, что все вооруженные подразделения колонии под командованием членов Сокола покинули республику. Акка планировала выйти на равнины западнее тех мест, где упал Второй малый модуль, чтобы ударить по свободникам с тыла. «В настоящее время в Горной республике осталось лишь мирное население колонии, и мы надеемся, что в случае прорыва обороны вы выполните свой долг и взорвете проход, перекрыв врагу дорогу сюда». Внизу стояла подпись: «Премьер-министр правительства Горной республики Мерлина Мак-Даун (Омикрон)».
Я вспомнил хрупкую девушку с холодными, как сталь, глазами, командира боевого крыла фрименов там, на далекой Земле. Старику Мак-Дауну она приходилась внучкой и имела репутацию настоящей волчицы.
Помощи нам теперь ждать неоткуда. Грот у Двух Братьев можно будет рвать, как только последний обоз с ранеными и детьми уйдет в подгорный проход.
Вчера, когда наши войска выступили за Перевал и ударили во фланг вражеской пехоте, вцепившейся в Южный редут, мне показалось, что наконец-то удача улыбнулась нам. Бронепаровики протаранили ряды вражеской пехоты и встали, щедро сея арбалетные болты из своих стационаров. Бойцы Гриши Панкратова, выстроившись в некое подобие греческой фаланги, накоротке смяли свободников, а Прохор Лапин со своими латниками и арбайтерами Шерхеля зашли с тыла, прижав неприятеля к валам редута.
– Сейчас раздавим! – жутко скалясь, бормотал Зигфрид, стоя вместе со мной на вершине Южной башни. Я согласно кивал – свободников было больше, но из-за маневра Лапина они оказались в полукольце, где сражаться могли только первые ряды воинов. Паровые орудия Южного редута били в самую гущу врага, и желтоватый дым от взрывов временами полностью покрывал поле битвы.
Наверное, поэтому мы и проглядели, как и когда за спинами сражающихся возникли всадники, гнавшие своих прыгунов сумасшедшим галопом. Их было много, очень много – видимо, к свободникам подошло подкрепление. Цендорж вскрикнул и выругался по-монгольски. Я заорал:
– Сигнальщик! Передавай: внимание, с запада опасность! С запада – опасность!!!
Поздно. Кавалерия свободников с лязгом врезалась в ряды наших воинов, заметивших противника в самый последний момент. Лапинцам пришлось несладко – они оказались словно между молотом и наковальней. Фаланга Панкратова, сбив ряды и превратившись в подобие норманнского хирда, ощетинилась копьями и алебардами. Со стороны это было похоже на огромного бронзового ежа или дикобраза, который ворочался в гуще сражения, стараясь пробиться на выручку лапинцам. Бронепаровики попытались вырваться из людского месива, но вскоре встали, забуксовав в кучах трупов. Экипажи покинули свои машины, взорвав котлы – султаны огня на секунду взвились над равниной, и из искореженных корпусов повалил густой дым.
Вскоре битва превратилась в какую-то масштабную свалку, куча-мала, и я не мог понять, где свои, где чужие, кто побеждает и побеждает ли кто-либо.
Вдруг боевые барабаны свободников зарокотали с такой яростной мощью, что стало ясно – они одолели. И точно: из общей массы сражающихся на юго-запад, вдоль гор, рванулись люди, много людей. Часть из них держала строй и отбивалась от наскоков кавалерии, многие же бежали просто нестройными толпами. Свободники догоняли их, завязывались короткие стычки. Если кавалеристов оказывалось больше, они рассеивали беглецов, если же свободники сталкивались с сопротивлением, они быстро отходили, чтобы спустя какое-то время вновь напасть.
И тем не менее наши войска уходили из ловушки. Правда, свободники добились своего, отрезав их от Перевала, но все равно мне очень хотелось надеяться, что люди Лапина и Панкратова сумеют оторваться и уйти туда, где они воссоединятся с основными силами колонии.
Битва между тем катилась все дальше и дальше на юго-восток. Люди, толпы людей… Отсюда, с Южной башни, они выглядели не крупнее муравьев, ползущих по дорожке в парке.
У меня сжалось сердце – там была Медея. Я силился рассмотреть лиловое знамя батальона «Горгона», но с такого расстояния ничего увидеть было нельзя. В какой-то момент я едва не расплакался от злости и бессилия. Но Шерхель дернул меня за рукав и крикнул:
– Надо послать побольше людей на лимес! Свободники могут предпринять штурм ворот!
И я вдруг понял: всё. Последний приказ Лапина вступил в силу. Теперь посылать людей на смерть – это не просто мое право, но и мой долг…

22 декабря 2207 года

Провел смотр оставшихся у нас войск и ревизию боеприпасов. Положение аховое. В моем распоряжении чуть больше пяти тысяч человек – это вместе с мобилизованными подростками и женщинами. Настроение у бойцов подавленное. Утром на Северной башне и возле ворот лимеса обнаружены нацарапанные на меди символы свободников – перечеркнутые круги – и надписи «Смерть Земле!» и «Нас снова предали». Еще пятой колонны мне не хватало…
У нас одиннадцать исправных паровых пушек, по две на боевых площадках башен, три в Южном редуте и четыре в резерве. В сборочном цеху арбайтеры Шерхеля спешно, в три смены, доделывают танк.
Свободники после боя у Южного редута потеряли едва ли не половину своей пехоты и отошли в лагерь. Если бы они знали, сколько нас, защитников Перевала, то, наверное, ринулись бы на штурм.
Судя по всему, войскам под командованием Прохора Лапина удалось уйти – вся кавалерия неприятеля вернулась сюда, на равнину. О потерях боюсь и думать. Несколько группок свободников второй день собирают тела погибших, и своих, и наших. С убитых сдирают доспехи и кидают трупы на телеги. Бойцы на стене матерятся, но поделать мы ничего не можем – нас слишком мало, чтобы рисковать.
Враг явно выжидает – но чего? Зигфрид думает, что подхода обозов с ракетами и осадными машинами. Если он прав, то скоро все закончится – нам не выстоять.
Все никак не выберу время, чтобы побеседовать с захваченным Кирпичниковым. Его и еще около сотни пленных держат в бывшей казарме безопасников, расположенной возле Дома Совета. Странно. Еще несколько дней назад, когда я был простым командиром взвода, мне казалось, что «объект зеро» и таинственный Меченый – это очень важно, а сегодня, когда на меня легла ответственность за судьбы тысяч людей, все отошло на второй план и даже стало забываться…
Очень ветрено. Это вселяет некоторую надежду. Так и не понятый никем механизм смены погоды на этой планете может оказать нам услугу – если повезет.
Черви. Нам остается надеяться только на то, что зарядят дожди, и хрустальные черви выйдут на равнину из своих долинных убежищ. Конечно, они не погубят войско свободников, но я уверен, что огромные массы этих студенистых созданий серьезно расстроят все планы врага.

23 декабря 2207 года

Ветер не стихает. Он дует с севера, со стороны океана, и многие считают, что дня через два-три начнутся дожди. Пока же на небе ни облачка.
Свободники нас не беспокоят, но три их довольно крупных отряда расположились в километре от Перевала, перекрыв все подходы к неприятельскому лагерю. Посланные разведчики во главе с Цендоржем так и не смогли узнать, что готовит нам враг.
В полдень на площадке возле ворот я собрал военный совет, пригласив всех, в том числе и командиров вновь созданных подразделений. Вопросов на повестке дня стояло два, стратегический и тактический, или, говоря человеческим языком, «Имеет ли смысл сражаться?» и «Как мы будем обороняться?».
Понятно, что, не ответив на первый, не имело смысла обсуждать и второй. Я предложил проголосовать. Шерхель распорядился раздать всем полоски бумаги и сам же подсчитал результаты. Из почти двух сотен командиров всех уровней сто двадцать один человек высказался за вооруженную борьбу, семьдесят шесть предлагали сдаться на милость свободников, незначительное количество воздержалось.
Когда Зигфрид огласил итоги голосования, поднялся шум, все начали кричать, доказывая свою правоту. И тогда поднялась высокая, дородная монголка, мать пятерых детей, которую звали Кермен. Цендорж, улыбаясь, сообщил мне, что это имя переводится как «белка», хотя командовавшая третьим батальоном Кермен больше походила на степную каменную бабу.
– Что вы орете, как на базаре! – напустилась она на остальных. – Клим-сечен, наш начальник, хотел перед битвой узнать, кто трус, а кто смелый. Он правильно сделал. Теперь мы знаем, что большинство из нас готовы сражаться. Когда в степи пожар, от огня бегут все вместе. Мы тоже будем драться все вместе, и сильные помогут слабым преодолеть страх.
– Ее муж, Дагин, дома слово поперек жене сказать боится, – шепнул мне со смехом Цендорж. Я взял великаншу Кермен на заметку – пригодится.
Старший над оборонцами лимеса, носатый и рукастый земляк Лапина Иван Родионов прогудел в бороду:
– Хорош лясы точить. Дело ясное – биться будем, а там, глядишь, и наши подойдут. Давай второй вопрос.
Новый план обороны мы с Шерхелем разработали еще ночью. Чеканную рельефную карту нашего плоскогорья и его окрестностей к воротам притащили загодя, но я ею практически не пользовался – все находилось рядом, все можно было объяснить простыми жестами рук.
– Во-первых – башни. Совершенно очевидно, что после разгрома нашей обороны перед Перевалом неприятель постарается пробиться через лимес. Башни свободников больше не интересуют – мы заложили все нижние ярусы, лишив их возможности пробиться внутрь, а поднять своих воинов до верхних площадок башен они просто не смогут.
Лимес пока не подвергался атакам, но, боюсь, он не выдержит первого же мощного удара. Стена слишком низка, и свободники сумеют взобраться на нее.
Родионов нахмурился, хотел было возразить – ему стало обидно за своих бойцов, но я поймал его взгляд и отрицательно покачал головой, – молчи, мол.
Откашлявшись, я продолжил:
– Как бы мне ни было тяжело об этом говорить, лимес мы не удержим. Но! Мы можем подготовить врагу неприятный сюрприз здесь, за воротами, и тогда победа свободников обернется их поражением – по крайней мере на время, и приведет, говоря шахматным языком, к патовой ситуации. Я понятно говорю?
– Понятно! Давай короче! Конкретнее! – послышались возгласы из задних рядов.
– Хорошо. Тогда так: на стене мы разместим небольшой отряд арбалетчиков, подготовив для него пути отхода прямо по скале к Северной башне. Главная задача этого отряда – не дать раньше времени свободникам оседлать лимес. Защиту ворот мы ослабим, с тем чтобы неприятель смог пробиться через нее и оказаться по эту сторону Перевала. Вот здесь, здесь и здесь… – я показал на карте, используя арбалетный болт вместо указки, – будут находиться минные поля. Вот тут, тут, вот тут и еще здесь мы разместим паровые пушки, предварительно пристреляв их по целям у стены и ворот. Кстати, с Южного редута пушки уже снимаются – им там нечего оборонять, и они просто могут достаться врагу. Три передвижные паровые машины, которые будут обеспечивать стрельбу наших орудий, уже готовы к сборке.
Во-вторых – на вот этом косогоре, от минных полей до укреплений школы и больницы, мы выроем траншеи и разместим в них отряды пехотинцев, вооруженных, помимо арбалетов, ручными гранатами. В капонирах вот здесь и вон там разместятся катапульты, а еще две паровые пушки мы планируем поставить вот на этом холме, они прикроют дорогу, ведущую к заводу. Кроме того, два крупных тяжеловооруженных отряда засядут за стенами школы, чтобы в случае прорыва свободников контратаковать и отбросить врага к воротам.
Ну, и наконец, танк – если, конечно, мы успеем закончить его до того, как противник начнет штурм. Предполагается, что он будет совершать рейды на пространстве между траншеями и минными полями, а в случае экстренной необходимости попросту «заткнет» собой ворота, ведя огонь прямой наводкой.
Наш главный козырь в том, что ворота достаточно узки, и сразу много свободников через них пройти не сможет. Самое узкое место в защите крепостей и прочих укреплений – это скученность защитников в момент прорыва врага. Я испытал это на своей шкуре в Северной башне. Да, мы остановили свободников в проходе, но и только. В нашем же случае мы располагаем компоненты обороны вокруг единственно возможного и хорошо известного нам места прорыва и таким образом сможем контролировать ситуацию достаточно долго. Вопросы есть?
– Нет, Клим-сечен, – рявкнула за всех Кермен и тут же спросила: – Работать придется много, да?
Скрыв улыбку, я кивнул.
– Очень много, хатун. Поэтому командиры батальонов и отдельных отрядов – ко мне на инструктаж, остальные – шагом марш к своим подразделениям.

24 декабря 2207 года

Работы по созданию нового укрепрайона идут полным ходом. Колонисты роют окопы, таскают камни и медные блоки, трубы завода дымят днем и ночью.
На рассвете прибыл гонец от Сулеймена Нахаби. Он каким-то чудом пробрался через сторожевые посты свободников. Со стены ему сбросили веревку.
Командир батальона «Наср», что в переводе с арабского означает «Победа», сообщал, что ему удалось напасть на большой обоз с боеприпасами, движущийся к Перевалу, и уничтожить свыше сотни ракет, пусковых станков и много разнообразного военного снаряжения. Затем батальон выдвинулся к побережью, но свободники силами до двух тысяч кавалерии атаковали позиции «Насра» и выбили батальон из рыбацкой деревушки Три Хвоста. Батальон понес ощутимые потери и ушел в горы.
«Насколько мне известно, – писал Нахаби, – противник в течение ближайших нескольких суток может получить достаточно сил и средств для прорыва линий нашей обороны».
В зале Дома Совета было жарко. Гонец, худой, как щепка, и черный, как ночь, эфиоп, вытянув мосластые ноги, отдыхал на складном стуле, прикрыв глаза. Его звенч, весь в зазубринах, валялся на полу.
– Как тебя зовут? – спросил я. Он с трудом разлепил веки и выпрямился.
– Тэкола, сэр.
– Ты бежал через равнину?
– Да, сэр.
– А скажи мне, Тэкола, видел ли ты хрустальных червей?
– Возле Кривого озера очень много. Все подвижны. Там стоит туман, сэр. Даже днем.
– Как думаешь – в ближайшую неделю погода изменится?
Африканцы лучше всех умеют угадывать медейскую погоду – это всем известно. И обычно они сразу говорят, что будет, а чего не случится. Но этот Тэкола неожиданно замешкался. Он закатил глаза так, что мне стало видно коричневые белки, пошлепал пыльными губами и наконец изрек:
– В долине у озера туман будет стоять до сезона дождей, сэр. Да, точно – до самых дождей.
– Хорошо. Иди отдыхай. Завтра утром пойдешь через горы на юг, к Мак-Дауну. Знаешь, где это?
– Да, сэр.
Я обернулся и крикнул в открытую дверь:
– Цэндорж! Переодеть, накормить, дать поспать. Завтра в шесть тридцать – ко мне.
Мой ординарец широко улыбнулся – не человек, а желтая монгольская луна, протянул гонцу руку:
– Пойдем, друг. Тэкола? Я слышал. Пойдем, кушать будешь, спать будешь. Девка хочешь? Девка будет. У нас девок много. Мужиков мало. Пойдем.
Они ушли. Я оперся локтями о медный стол и пробормотал в усы:
– Никакого порядка. Разнежились тут, как на курорте. Девок у нас, видишь ли, много… Вот придет Сыч – и покажет нам всем курорт…
Несмотря на то что наш с Шерхелем план обороны казался безупречным, я понимал, что мои бойцы, большинство из которых правильнее было бы назвать бойцухами, не остановят свободников. Но еще яснее я понимал, что пустить врага на плоскогорье – смерти подобно. Шерхель был абсолютно прав, когда говорил, что если враг возьмет кузни и плавильни, нам, всем нам, и тем, кто сейчас в Горной республике, и войскам, оказавшимся в тылу имперцев, конец.
Я не зря расспрашивал гонца о равнине и погоде на ближайшее время. Хрустальные черви могли неожиданно стать нашими союзниками, моим авангардом, первой линией обороны. Прыгуны свободников, едва только они завидят подвижных червей на равнине, тут же взбесятся. Противнику придется задержаться, чтобы уничтожить препятствие. И дело тут вовсе не в том, сколько человек потеряют свободники, вырубая червей. Мне важно время. День, два, три… лучше пять!
Я очень надеялся на Акку. Помощь должна прийти. Обязательно должна.
Главное, чтобы не наступила сушь. Впрочем, черви – это только затравка. Паровые пушки, минные поля и узкие ворота – вот мои козыри в этой игре. А к набору козырей есть и джокер. Большой медный джокер, над которым трудится Шерхель со своими арбайтерами.
– Герр Клим! Герр Клим! – раздалось под окном. Я высунулся и увидел приплясывающего на месте паренька. Кажется, его звали Рихардом, и он ходил у Шерхеля в подмастерьях.
– Чего тебе?
– Герр мастер зовет вас. Испытание. «Малыш Вилли» готов, герр Клим.
«На ловца и зверь!» – подумал я, убрал бумаги в сумку, набросил плащ и двинулся к приземистому зданию сборочного цеха, по пути привычно прочитав зеркальные вспышки гелиографа на дозорных башнях.
«Все спокойно», – сигналили наблюдатели.
– Все спокойно, – вслух произнес я. Спокойно. Надолго ли?
По дороге я машинально посмотрел на север, за Обрыв. Зоряная звезда слепила глаза, но у самого горизонта я разглядел темную полоску облаков – дыхание далекого океана. Эх, если бы сейчас оттуда пришел циклон! Тогда тысячи, десятки, а может, и сотни тысяч хрустальных червей вышли бы из влажных пойменных лесов в юго-западной части равнины и направились к Перевалу. Нашу стену черви не одолели бы и всей своей переливчатой и смертельно опасной массой сгрудились бы там, за лимесом. И свободникам ничего не оставалось бы делать, как бросить все свои силы на борьбу с червями.
«Слишком много «бы», – одернул я себя. – Дождей может не быть еще месяц. Лучше молись, чтобы западные ветры не принесли сухой воздух с равнин».
Ворота сборочного цеха оказались распахнутыми. В лицо мне пахнуло жаром, резкий запах купороса ударил в нос, глаза заслезились.
– О, герр командующий! – Зиг Шерхель, вытирая руки о передник из шкуры прыгуна, оскалил белые зубы и шагнул ко мне. – Сейчас будет историческое событие! Первый танк на планете. Мой маленький Вилли. Мы уже развели пары…
«Маленький» Вилли высился посреди цеха воплощением ночных кошмаров сумасшедшего милитариста. Восемь широких зубчатых колес в рост человека, выпуклый медный таран, зеленоватые листы бронзы, шляпки заклепок, смотровые щели и три восьмигранные приплюснутые башни, грозно глядящие на меня жерлами своих паровых пушек. Сразу вспомнился Великий век, парады на Красной площади, многобашенные сухопутные дредноуты большевиков «Т-28» и «Т-35». Наш Вилли выглядел не менее, а пожалуй, и более устрашающе, чем они.
– Сейчас давление достигнет рабочей величины, и мы двинемся, – объяснял Шерхель, размахивая руками. Арбайтеры, столпившиеся позади танка, возбужденно переговаривались.
Из трубы на корме «Малыша Вилли» валил густой черный дым. Во чреве машины клокотало пламя и скрежетали шестерни.
– Ходовые цилиндры мы из соображений безопасности убрали внутрь корпуса. Врагу будет трудно до них добраться, – сказал Шерхель. – Правда, внутри танка от этого очень жарко, но алягер ком алягер…
И тут же, оборвав самого себя, отрывисто пролаял:
– Айн! Цвай!
Из люков в башнях «Малыша Вилли» высунулись две совершенно одинаковые, густо измазанные копотью рожи в кожаных шлемах.
– Сейчас пойдет! – крикнул Айн.
– Клапан уже звенит! – крикнул Цвай.
И рожи канули в недра танка.
– Близнецы? – спросил я.
– Нет. Один русский, второй китаец, – перекрикивая сиплый гудок, ответил Шерхель. – Мои лучшие специалисты.
– А зачем такие прозвища?
Зигфрид Шерхель достал из кармана грязный обрывок бумаги, пробежал глазами написанное и, усмехнувшись, сказал:
– Потому что мне очень сложно выговорить «Ин-но-кен-тий Ев-гень-е-вич Жем-чуж-ни-ков» и «Жен-та-о Цю Шинг Тун».
Я рассмеялся. Струя молочно-белого пара ударила из-под днища танка. Вздохнув, «Малыш Вилли» медленно, словно нехотя, тронулся с места и с лязгом выкатился из ворот.
Рабочие и собравшаяся у цеха приличная толпа принялись вопить и швырять в небо шапки. Белобрысый мальчуган, вцепившись в подол материнской юбки, вытаращив глаза и открыв рот, глядел на ползущее по щебенке медное чудовище. Я хотел было поинтересоваться, почему малыша не эвакуировали, но его мать заметила мой взгляд и поспешно скрылась в толпе.
«Бардак, однако», – пронеслось у меня в голове.
Шерхель, довольно улыбаясь, не спеша шагал рядом со мной вслед за своим детищем, помахивая зажатыми в кулаке рукавицами.
– Скорость хода – около семи километров в час, – сообщил он, тыча пальцем вслед удаляющемуся «Малышу Вилли». – Скорострельность паровых пушек – три выстрела в минуту, а если отключить ходовые цилиндры и перенаправить весь пар для стрельбы, до двенадцати выстрелов.
Зигфрид Шерхель гордился собой. И гордость эта была вполне заслуженной. Без точных приборов, без современных станков, без компьютеров, да чего там – практически без чертежей, на глазок, он сумел создать пусть и примитивную, но вполне реальную боевую машину.
«Надо бы его как-то наградить. Ему будет приятно, а для остальных это станет стимулом», – подумал я.
– Единственное, чего я опасаюсь, – Шерхель наклонился ко мне, потому что восторженный рев толпы заглушал его слова, – так это просадки осей. Медь, герр командующий, черт ее дери. Медь, оловянная бронза, латунь. Мне бы бериллий, да побольше – я бы сделал бериллиевую бронзу. Вот это металл так металл…
Он опять перебил сам себя, указав вперед:
– Вот! Сейчас мой малыш попробует взобраться на холмик. Маршрут мы проложили заранее, там впереди будет еще канавка, уклон и кустарник.
Танк, отчаянно пыхтя паром и чадя дымом, принялся вползать на небольшой бугор.
– Думаю, в конце испытаний нужно будет провести еще и пробные стрельбы! – крикнул Шерхель.
И тут танк встал. Лязг колес и скрежет щебня под ними сменились глухими ударами. Тут же заполошно завизжал гудок, и «Малыш Вилли» скрылся в густом облаке пара. Толпа ахнула и подалась назад.
– Проклятье! – Шерхель отшвырнул рукавицы и нырнул в пар. Загремела крышка люка, и наш главный оборонщик исчез в чреве своего медно-бронзового Франкенштейна.
Прошло минут пять. Люди напряженно ждали. Танк шипел, точно тысяча рассерженных кошек, стонал и гремел внутренностями, но не двигался с места.
Наконец Шерхель выбрался наружу и уселся на передней башне. Следом вылезли Айн и Цвай. Выглядели они подавленными.
Немец сдвинув на затылок каску.
– Оси! – крикнул он. – Втулки расплющило весом. Все. Парад закончен. Он не двинется с места. Фердаммтэ шайсе!
Я молча кивнул и посмотрел в сторону Перевала. До него отсюда было метров пятьсот.
– Шайс драуф! – Злой Шерхель подошел ко мне, сплюнул под ноги. – Ну ничего. Когда свободники одолеют наш лимес и прорвутся сюда, превратившийся в медный дот «Малыш Вилли» со своими тремя паровыми пушками станет нашим медейским Сталинградом.
Невесело усмехнувшись, я покопался в памяти, вспомнил все, что знал о Сталинграде, и спросил:
– Тебе не кажется, что немцу было бы несколько странно говорить про Сталинград «наш»?
– А что? – удивился Зигфрид. – Нам в школе говорили, что немцы и русские остановили под Сталинградом большевистские орды, а потом погнали их обратно, до Берлина. Разве не так?
Тут до меня дошло, что Шерхель, конечно же, заканчивал евросоюзовскую школу, где преподавали историю, подкорректированную идеологами Коалиции. Я только махнул рукой, мол, все нормально, и пошел к воротам, туда, где возились с огнепроводными трубками саперы.
По пути мне пришло в голову, что сегодня же нужно будет начать на этом холме рытье траншей и сооружение засек против конницы. На всякий случай я завязал узелок на нагрудном шнурке и махнул угрюмо молчавшим людям, столпившимся у подножия холма:
– Расходитесь. Нужно работать.

25 декабря 2207 года

Сегодня – католическое Рождество, а там не за горами и Новый год. Ко мне приходили сирийцы-ватиканцы, просили устроить выходной в честь праздника. Скрепя сердце, отказал. Когда все работают, никто не имеет права отдыхать, пусть даже в этот день и родился их бог.
Гонца Тэколу я еще утром отправил в Горную республику с очередным донесением. Оно было коротким: «Будем держаться до подхода основных сил. В случае неудачи уничтожим завод и другие важные объекты. Елисеев».
Неожиданно мы столкнулись с серьезной проблемой – у нас не хватало взрывчатки. Фугасные мины у лимеса были уже почти все заложены, когда примчавшийся от Шерхеля вестовой, все тот же конопатый Рихард, сообщил мне, что на складе больше нет «ни кусочка», как он выразился, взрывчатки.
Чтобы возобновить ее производство, нам бы пришлось запускать химический цех, в котором уже давно демонтировали все оборудование. Посовещавшись с Зигфридом, мы решили снять часть зарядов, заложенных под заводские здания.
– Ну не обрушится до конца этот чертов ангар, и что с того! – Шерхель из-за поломки «Малыша Вилли» по-прежнему был не в духе. Под ангаром он имел в виду сборочный цех.
– Может, и вообще не придется ничего взрывать, – пробормотал я.
– Надежды юношей питают, герр командующий! – язвительно ответил Зигфрид и, широко шагая, двинулся к громадине танка, вокруг которого копошились арбайтеры.
Сегодня к вечеру установили в капонирах катапульты. Две из них разместились у Северной башни и уже начали пристрелку по площадке у ворот, еще две у Дома Совета готовились к пробным стрельбам. Пятую катапульту мы поставили ближе к Южной башне и прикрыли вязанками хвороста и ветвями каменной сосны. Эта катапульта должна была, если свободники смогут захватить стену, бить прямо «в зубцы», как выразился Шерхель, с тем чтобы неприятель не смог обстреливать наши позиции сверху.
Вечером небо впервые затянула тонкая пленка слоистых облаков. На севере горизонт закрывали темные облачные поля. Эос садилась в них, как в кисель, и огромный, неправдоподобно алый закат на полнеба пылал над нами угрожающе и зловеще.

26 декабря 2207 года

Ночью свободники неожиданно начали обстрел Перевала. Таких ракет мы еще не видели. Длинные сигары с пронзительным воем проносились по ночному небу, оставляя за собой хвост пламени, и взрывались с куда большей силой, нежели те реактивные снаряды, которые враг использовал раньше.
Десятка два ракет попали в Северную башню, но поскольку все ее галереи, кроме верхнего яруса, были заложены медными блоками, урон оказался минимальным.
С особенным старанием свободники обстреляли Южный капонир, но поскольку мы накануне демонтировали паровые пушки, установленные там, ракеты рвались на валах капонира впустую. Три ракеты, запущенные по Южной башне, также «сработали» вхолостую.
Но ближе к рассвету противник нанес массированный удар по навесной траектории, и тут нам пришлось туго. Ракеты с воем взмывали в светлеющее небо и, выработав горючее, отвесно падали по эту сторону лимеса. Нам впервые пришлось объявить общую тревогу и отправить в убежища и ночную смену рабочих с завода, и бойцов, отдыхавших в казармах.
Когда шла эвакуация госпиталя, одна ракета упала на здание, пробила крышу и взорвалась внутри. Погибло двадцать шесть человек, и в том числе практически весь медперсонал. Хорошо еще, что мы вывезли всех тяжелораненых в Горную республику, но все равно нам был нанесен удар, враз поставивший колонию на грань катастрофы. Армия, пусть даже и такая маленькая, как наша, без врачей стоит немного, это понимали все.
Утром мы подсчитывали потери и урон, нанесенный свободниками. Всего в ходе обстрела погибло пятьдесят два человека, на заводе были разрушены две медеплавильные печи, серьезно пострадал оружейный цех и только по счастливой случайности не сдетонировали заряды, заложенные под литейни.
Кроме того, ракеты повредили две из пяти наших катапульт и полностью уничтожили паровую машину, обслуживающую орудия у Северной башни.
Весь день прошел как один час. Я метался с завода в госпиталь, из госпиталя к капонирам, оттуда – в траншеи, успокаивал людей, орал на нерасторопных, грозил нерадивым, подбадривал испугавшихся и к вечеру вымотался так, что еле волочил ноги. Кроме того, я практически сорвал голос.
Но едва Эос, подарив нам на прощание еще один прекрасный и одновременно ужасающий закат, канула за мглистый горизонт, как в небе вновь завыли ракеты. На этот раз свободники не тратили свои реактивные снаряды на башни, сразу начав обстреливать завод и постройки возле лимеса.
– У меня такое чувство, что они хорошо знают, куда стрелять, – поделился со мной Шерхель. Мы в числе других оборонцев, застигнутых обстрелом, сидели в «ракетоубежище», узкой канаве, вырытой накануне днем возле Дома Совета. Поверх канавы были уложены в два ряда медные болванки, которые, по идее, должны были выдержать прямое попадание ракеты, но когда звук очередного реактивного снаряда, выпущенного неприятелем, замирал в вышине над нашими головами, становилось жутко от мысли, что сейчас не меньше сотни килограммов взрывчатки мчится к земле, и возможно, что упадут они прямо на тебя.
Всего было сооружено тридцать два убежища, подобных нашему: у лимеса, на территории завода, на позициях, где стояли паровые пушки и катапульты. Не занятых на дежурстве солдат и свободных от смены арбайтеров мы переселили в глубь плоскогорья, куда ракеты не долетали. В общем и целом все предпринятые нами меры должны были свести потери к минимуму.
Обстрел длился почти всю ночь. Иногда свободники били залпами, и тогда ракеты падали на нас непрерывно, но бывали моменты, когда мы не слышали мерзкого воя минут по сорок. В это время над плоскогорьем стояла удивительная тишина, нарушаемая лишь изредка окриками часовых:
– Стоять! Кто идет? Пароль!
Это перебегали из убежища в убежище те, кто пытался найти родных и друзей, вернуться в свое подразделение или попросту выгнанные во тьму обыденными человеческими надобностями, которые не могла отменить никакая война.

27 декабря 2207 года

Сегодня выяснилось, что, несмотря на все меры защиты, мы потеряли два десятка человек только убитыми. Кто-то не успел добраться до спасительного убежища или ближайшей траншеи, кого-то осколок нашел на боевом посту. Одна из ракет попала в хижины, которые во множестве сооружали занятые на земляных работах у лимеса – для отдыха. Когда утром разобрали завалы и разгребли землю, то обнаружили пять трупов. Самое страшное, что три тела оказались детскими. Выяснилось, что те из оборонцев, кто не хотел расставаться со своими детьми, попросту прятали их от меня, надеясь неизвестно на что.
Я понимал родительские чувства колонистов, но мне все же пришлось отдать приказ сурово карать за укрывательство детей от эвакуации. Не уверен, что именно боязнь наказания подействовала на несчастных родителей. Скорее, их поразил и испугал вид изувеченных детских тел, погребенных под обломками хижин. Но так или иначе, в полдень к Двум Братьям ушел еще один обоз – с ранеными и почти сотней детей.
Весь день мы укрепляли нашу оборону – рыли «волчьи ямы» на путях возможных атак свободников, возводили вокруг капониров с катапультами насыпи, закладывали паровые машины медными блоками и мешками с землей, углубляли и расширяли убежища. Шерхель полностью прекратил добычу меди во всех копях – уже добытых запасов хватило бы на год, и к оборонцам присоединилось три с лишним сотни рудокопов. Их старшего звали Глен Шанье, но все называли его Маркшейдером. Это был горбатый мужик, немногословный и даже угрюмый. Оглядев плоды наших усилий, он хмыкнул и предложил вырыть между Домом Совета и полуразрушенным госпиталем подземное убежище, в котором могли бы разместиться и палаты для раненых, и казармы, и мастерские оружейников.
– Мне надо сотню моих рудокопов, десятка два телег, чтобы вывозить породу, и неделю сроку. Камень тут мягкий, слоистый, но держит хорошо. Остальных ребят можете забирать себе. Они в три дня наворочают вам такого…
Подумав, я дал Маркшейдеру добро, и вскоре на склоне в полукилометре от Дома Совета застучали кирки и ломы – рудокопы вгрызлись в плоть Медеи, как древоточец вгрызается в дерево.
Шерхель ходил сам не свой – у него в голове крепко засела мысль, что среди нас есть предатель, который наводит вражеские ракеты.
– Ну и как ты себе это представляешь? – поинтересовался я за обедом. Мы сидели в большом зале Дома Совета, где я распорядился устроить столовую для всех, кто работал в этом районе плоскогорья.
– Корректировщик, – ответил Зигфрид с полным ртом. – Сидит на скалах и…
– Ага, и по коммутатору передает свободникам координаты, полученные со спутника, – я усмехнулся, отложил ложку. – Зиг, это Медея. Тут немного иные условия и правила. Забыл?
– Почему по коммутатору? – не сдавался Шерхель. – Есть и другие способы.
Мне не удалось его переубедить, а вечером свободники снова начали обстрел. И вновь их ракеты падали удивительно точно. К полуночи они разрушили здание заводоуправления, прямым попаданием разбили одну из паровых пушек и превратили в руины пустующую школу.
Я сидел в убежище, вырытом неподалеку от застывшего на холме «Малыша Вилли». Вместе со мной в земляной норе пряталась еще дюжина человек, в основном женщины из батальона Кермен. Они негромко переговаривались, в глубине убежища горела слабенькая коптилка, заправленная прыгуньим жиром. Кто-то вязал, кто-то чинил одежду, одна женщина затачивала топор, и звук каменного наждака, ширкающего по бронзе, навевал тоску.
Неожиданно послышался топот, и темно-синий прямоугольник ночного неба заслонил человеческий силуэт.
– Клим, ты здесь? – голосом Шерхеля спросил силуэт.
– Здесь. Ты чего нарушаешь приказ? Я же запретил всякое перемещение во время обстрела…
– Да погоди ты! Тут такое… Пошли скорее, сам увидишь!
Мы выбрались из убежища, и Зигфрид повел меня к Северной башне. После непродолжительного затишья в вышине вновь завыли ракеты, и вскоре возле Дома Совета зазвучали взрывы.
– Смотри, как точно бьют. Фердаммтэ шайсе! – Шерхель огляделся и припустил бегом, покрикивая на меня, чтоб я не отставал.
– Зиг, объясни толком – что происходит?
– Сам увидишь, – загадочно ответил немец.
Вскоре мы добрались до подножия башни. Нас окликнул караульный. Я сказал ему пароль и назвался.
– Как тут? Тихо?
– Все тихо, сэр! Сюда они не стреляют. Поняли, что башня им не по зубам, – ответил мне женский голос.
– Как же, не по зубам, – прошипел Шерхель. – Верхний ярус они могли бы свободно раздолбать. Но он им нужен. Клим, иди сюда!
Мы отошли от башни шагов на сто пятьдесят в сторону Обрыва. Здесь, в высоких зарослях бурьяна, Зигфрид остановился и трижды негромко свистнул. Раздался ответный свист, трава зашумела, и нам навстречу из зарослей выбрался человек. Я присмотрелся и узнал в нем Рихарда.
– Ну, он там?
– Там, герр Зигфрид. Сами посмотрите.
И паренек указал рукой на вершину башни. Я задрал голову и увидел, как на самом верху вдруг вспыхнула крохотная звездочка. Вспыхнула – и погасла. Потом снова загорелась, мигнула два раза, погасла, опять мигнула…
– Да это же передача! – воскликнул я удивленно. – Погодите-ка… Так… «Три, шесть. Левее. Два с половиной»… Что он передает?
– Видимо, координаты, герр командующий, – ехидно пробурчал Шерхель. – Как видишь, никакого коммутатора не понадобилось.
Я положил руку на кольцо рукояти звенча.
– Все ясно. Ты был прав, Зиг. Пошли брать этого гада…
Помимо того караульного, точнее, караульной, с которой мы уже встречались, сторожевую службу у башни несли еще трое бойцов, но, судя по всему, они даже не подозревали, что на верхнем ярусе засел вражеский агент-корректировщик.
В кордегардии, расположенной на нижнем ярусе башни и имевшей отдельный выход, мы прихватили с собой начальника караула и пятерых солдат из свободной смены – на всякий случай.
Внутри башни стояла плотная, вязкая тишина. Пахло пылью и медным окислом. Поскольку все нижние ярусы были накрепко замурованы, мы не держали в башне гарнизон, лишь наверху, в помещениях, которые раньше занимал комбаш Панкратов и его штаб, несли службу трое светосигнальщиков, которые по очереди дежурили у гелиографа.
Начальник караула, пожилой и тучный сибиряк по имени Харитон, шепотом – в башне было гулкое эхо – сообщил нам, что все трое сигнальщиков – молодые девушки и, если враг проник в башню, они не смогут дать ему отпор.
– Как же я проглядел, мать моя? Побили девчонок-то, а? – бормотал начкар, поднимаясь следом за мной по ступенькам. Я припомнил, что в Северной башне, помимо прочих, у гелиографа несла службу курносая сероглазка со звонким голосом. Лицо девушки встало у меня перед глазами, и тут же воображение внесло жестокие коррективы. Я представил, как одетые в черное лазутчики свободников пробираются на дозорную площадку, как сероглазка защищается, пытаясь подать сигнал тревоги, – и как падает, пронзенная вражескими звенчами…
– Тихо! – еле слышно прошипел Шерхель, шедший первым. – Осталось два пролета.
На верхнем ярусе мрак, царивший в башне, немного рассеялся – здесь на площадке горела коптилка, освещающая приоткрытую дверь, ведущую в штабное помещение. Мы сунулись туда и обнаружили двух женщин, мирно спящих в подвесных койках.
– Это сигнальщицы из дневной смены, отдыхают, – шепотом пояснил нам начкар. – Разбудить?
– Не надо. Пошли наверх, – и я первым шагнул на ступени винтовой лестницы, ведущей на дозорную площадку.
Ночью, когда нет Эос, гелиограф передает сигналы с помощью искусственного источника освещения. Для этого светосигнальщик зажигает сухой хворост, лежащий на дне специальной вогнутой чаши с тщательно отполированной внутренней поверхностью. Пока хворост горит, свет отражается чашей на зеркала передатчика, и можно провести сеанс связи. Конечно, ночью сигнал гелиографа видно не так далеко, как днем, но на расстоянии пяти-шести километров он различается вполне отчетливо.
Та крохотная звездочка, что мы с Шерхелем и Рихардом видели снизу, явно не имела к гелиографу никакого отношения. Судя по всему, корректировщик свободников использовал слабый источник света, скрытый в углублении, чтобы его не было заметно со стороны, и небольшое зеркало.
Стараясь двигаться как можно тише, я выглянул из люка. По дозорной площадке гулял ветер. Облачная пелена скрывала звезды, и если бы не Аконит, мутным пятном светящийся на востоке, мы бы ничего не смогли разглядеть.
На четвереньках я выбрался на площадку, следом за мной поднялся Шерхель и трое бойцов Харитона. Сам начкар с двумя своими людьми по моему приказу остался внизу – на всякий случай.
Ветер посвистывал меж зубцов, и этот заунывный свист забивал все остальные звуки. Поднявшись на ноги, я огляделся. За Перевалом горело множество огней – свободникам не от кого было прятаться. Меня прошиб холодный пот, когда я представил, что в этот момент они наводят свои ракеты на цели, всматриваясь во вспышки на вершине башни.
Корректировщик сидел у самого края дозорной площадки, скорчившись между зубцов. Нам повезло, что Рихард, посланный накануне Шерхелем наблюдать за башней, вообще что-то заметил – диверсант действовал очень осторожно, прикрывая крохотный костерок, разведенный в котелке, полой плаща. Тела убитой им девушки я не заметил и предположил, что оно просто сброшено вниз.
Подняв звенч, я сделал несколько шагов и легонько кольнул корректировщика в спину.
– Не шевелиться! Медленно подними руки!
Шерхель, подскочив сбоку, схватил свободника за локоть.
– Шайсе! Попался, голубчик!
Корректировщик вскрикнул, тонко и отчаянно, рванулся – бронзовое круглое зеркало зазвенело на плитах, но Зигфрид держал его мертвой хваткой. Караульные обступили нас со всех сторон, один из них сунул факел в костерок, и спустя секунды, освещенные шипящим синеватым пламенем, из-под капюшона плаща на меня глянули знакомые серые глаза, полные страха и ненависти…
– Зачем? – только и смог выговорить я, опуская звенч. Гримаса исказила лицо девушки, и она вместо ответа плюнула в меня, зашипев, точно рассерженная рысь.
…Ее звали Патриция Уилсон. На Медею она попала добровольно, в составе Корпуса спасения. Мы допрашивали ее второй час, расположившись в одном из помещений на нижнем ярусе башни. После того как свободники обнаружили, что их корректировщик перестал подавать сигналы, по дозорной площадке был нанесен ракетный удар, и мы еле-еле успели разбудить спящих светосигнальщиц и унести ноги. Три ракеты вдребезги разнесли венец башни, но здесь, в ее чреве, нам ничего не угрожало.
Патриция оказалась крепким орешком. Ни увещевания, ни угрозы, ни попытки воззвать к ее совести не заставили девушку отвечать на наши вопросы.
– Вы устроили тут диктатуру! – твердила она, и ее серые глаза метали молнии.
– Разве империя свободников не такая же диктатура? – пробовал поначалу возражать Зигфрид.
– У них свобода, они отказались от законов предавшей нас Земли и живут так, как должен жить человек. Сильный и достойный получает все, слабый и ограниченный – то, чего заслуживает. Это – правильно! – выкрикивала Патриция своим звонким голосом, и долгое эхо гуляло по лестничным пролетам башни.
В конец концов мы устали. Ночь катилась к рассвету, обстрел прекратился.
Шерхель отвел меня в сторону, к арке, где лежала густая тень.
– Ну, что будем делать? Ее крепко обработали. Не исключено, что она лишь рядовой агент, а где-то среди наших есть тот, кто отдает приказы. Возможно, тут действует целая сеть.
– Похоже на то, – с тоской в голосе согласился я. – Черт, я даже не предполагал, что нам придется заниматься контрразведкой…
Зигфрид задумчиво посмотрел на сидящую на сложенных медных блоках девушку, прямую, напряженную, и ровным голосом негромко произнес:
– Вообще-то по неписаным законам войны вражеский лазутчик или просто пленный всегда рассказывает то, что от него требуется. Для этого есть масса способов…
– Что ты имеешь в виду? Пытки? – Я скрипнул зубами. – Зиг, если мы будем ее пытать… Тогда мы перейдем, я чувствую, мы пересечем некую черту, из-за которой уже не будет возврата. После этого уже все станет дозволено – сжигать дома гражданского населения, убивать женщин и детей…
– Но свободники убивают!
– Да, но мы – не они!
Мы заговорили слишком громко. Караульные и Харитон, расположившиеся вокруг пленницы на расстоянии нескольких шагов, повернули головы в нашу сторону.
– Все! – Я поднял руки. – Закончили. Тут я командующий, и эти вопросы решать мне. В конце концов, существует Устав, и мы всегда в сложных ситуациях следовали его букве.
– В Уставе ВКС, насколько я помню, задержанный с поличным диверсант, не идущий на сотрудничество, подлежит смертной казни. – Зигфрид посмотрел на меня исподлобья. – Чем это лучше пыток?
– Тем, что казнить врага – это по закону. А вот пытать – нет. И закончим с этим…
– Слабак! – бросил мне в лицо Шерхель и отвернулся. Я шагнул в круг света, отбрасываемый факелами, повысил голос:
– Патриция Уилсон, понимаешь ли ты, что тебя ждет?
– Наплевать, – с великолепно разыгранным презрением ответила девушка и сильно побледнела.
– Мы можем сохранить тебе жизнь, если…
– Зачем мне такая жизнь?! – взорвалась Патриция. – Всю оставшуюся жизнь копаться в грязи, рожать детей для какого-нибудь бородатого дебила в этой вашей Горной республике, мыться холодной водой из таза и носить одежду из шкур? Когда мы летели сюда, нам обещали целую планету! Современные дома, чистый воздух и сколько угодно комфорта. Для этого нужно было потерпеть максимум полгода. Земля обманула нас, а вы, вы… Вы уроды! Да, уроды, цепляющиеся за законы, придуманные предателями. Теми, кто вернул нас в каменный век!
Стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри меня все клокотало от бешенства, я вновь заговорил:
– Патриция Уилсон, повторяю вам: если вы немедленно не назовете ваших сообщников, то завтра… точнее, уже сегодня утром вы будете казнены согласно соответствующему пункту Устава Военно-Космических сил Федерации.
Девушка ничего не ответила. Она сгорбилась, уткнулась лицом в ладони и заплакала.
– Дура, – негромко сказал Харитон, вроде бы ни к кому специально не обращаясь. – Могла бы живой остаться…

28 декабря 2207 года

Утро выдалось хмурым и пасмурным. Откуда-то появились стаи черных чаек и с пронзительными криками принялись кружить над плоскогорьем.
– Поживу чуют, – сказал про них Цендорж.
Эос слепым пятном просвечивала сквозь облака. Трубач трижды протрубил «Внимание!», и из здания Дома Совета вывели Патрицию Уилсон. Посмотреть на казнь собралось немного народу, человек двести. На площади перед воротами я зачитал список преступлений, совершенных девушкой: помощь врагу, повлекшая смерть десятков колонистов, и отказ от сотрудничества со следствием; объявив приговор, особо отметил, что, пока осужденную будут вести к месту казни, у нее есть последний шанс изменить свою позицию.
Патриция гордо вскинула голову:
– Ни за что!
Я вздохнул. Трубач вновь вскинул горн, и скорбная процессия в сопровождении любопытных двинулась к разрушенному паровому вороту. Чтобы не обрекать никого из колонистов на палачество, я решил, что девушке надлежит пройти по медной балке, далеко выступающей над Обрывом. Когда ворот был цел, к этой балке подвешивался блок, служащий для спуска и подъема клети. Теперь она торчала над бездной, напоминая бушприт какого-то древнего корабля.
Дойдя до Обрыва, мы остановились. Толпа обступила небольшую площадку на самом краю, где, окруженная десятком солдат, стояла Патриция. Я еще раз спросил у нее, не передумала ли она.
– Будьте вы все прокляты, – устало ответила девушка и, отодвинув караульного, сама пошла к балке. В толпе кто-то ахнул, потом женский голос с надрывом произнес:
– Девочка, одумайся! Ты ж молодая еще!..
Не оборачиваясь, Патриция показала через плечо неприличный жест и шагнула на балку. Ей оставалось сделать не более десяти шагов, за которыми бывшую светосигнальщицу ждала бездна – и небытие.
– Мистштюк! – выругался Шерхель и нахмурился. – Клим, останови ее. Слышишь? Хрен с ними, с сообщниками, пусть сидит в подвале вместе с другими.
– С ее помощью столько людей убили, – неожиданно ответил Зигфриду стоящий рядом Цендорж. Я молчал.
– Заткнись, обезьяна! – взорвался Шерхель. – Засунь свое мнение в фотце своей мамы!
Цендорж насупился и уже открыл рот, чтобы ответить, но я тихо сказал им:
– Молчите оба.
Патриция сделала несколько шагов. Остановилась. Глянула вниз, покачнулась. По толпе пронесся шелест.
Неожиданно девушка начала раздеваться. Плащ, куртка и штаны из шкуры прыгуна, серая полотняная рубашка полетели вниз, и Патриция Уилсон застыла в двух шагах от конца балки, совершенно обнаженная. Ветер шевелил ее волосы, в вышине тоскливо кричали черные чайки.
– Не хочу умирать в этих лохмотьях, – странно веселым голосом выкрикнула девушка, обернулась – на ее губах играла презрительная улыбка.
– Стой! – Шерхель рванулся вперед, но солдаты скрестили древки копий.
– Я свободна-а! – пропела Патриция и шагнула вниз. Кто-то заплакал, многие непроизвольно вскрикнули.
Звонкий голос девушки долго звенел над Обрывом, потом оборвался, и несколько черных чаек резко спикировали вниз.
– Ду гейст мир ауф ди айер! – прорычал Зигфрид мне в лицо и, не оборачиваясь, пошел прочь от Обрыва. Следом за ним потянулись и пришедшие поглазеть на казнь.
Я присел на камень, сорвал какую-то былинку с желтоватыми листьями-иголками, повертел в руках. За спиной зашуршали шаги.
– Она, девица-то эта, с начальником путалась, – прозвучало над головой. Я обернулся, вставая. Передо мной застыла низенькая пожилая женщина, толстая, круглолицая, с маленькими воспаленными глазками. Судя по великоватой кирасе и каске, она была из батальона Кермен.
– Что-что? – переспросил я.
– Да я говорю, что эта… она с начальником старым спала. Ну, с тем, который сбежал. – Женщина усмехнулась. – Уж не знаю, как там у них все было, свечку не держала, но ходила она к нему часто. Как ночь – так бежит.
– С начальником – это с Иеремией Борчиком?
– С ним, с ним. Мы по соседству жили, на Третьей улице. Это еще до войны было…
– Хорошо… – Я кивнул. – Идите. Спасибо.
Женщина ушла. Цендорж топтался поодаль. Шелестела трава. Кричали черные чайки. После того, что рассказала мне толстуха в каске, настроение мое, и без того далеко не радужное, стало совсем отвратительным. Остро захотелось напиться до скотского состояния, лишь бы забыть к чертовой матери все: и балку над Обрывом, и долгий крик, и эту войну, и «объект зеро», и Медею, и всё, всё, всё…
От мрачных мыслей меня отвлек знакомый вой, нарастающий в небе. Я вскочил и отчетливо увидел темные сигары ракет, много ракет, точно отпечатанных на фоне облаков. Вот они поднялись над Перевалом, зависли в верхних точках своих траекторий – и устремились вниз. Над плоскогорьем уже звенели колокола тревоги, отрывисто хрипели ротные рожки и батальонные горны.
– Клим-сечен, – Цендорж тронул меня за плечо. – Уходить надо. Прятаться надо. Убьет.
И мы пошли, а потом побежали, стараясь выбирать низинки и распадки между холмами. Вокруг гремели взрывы, свистели осколки, и земля сыпалась сверху, подобно странному сухому дождю. Добравшись до широкой штольни, вырытой горняками Шанье, – это было начало будущего убежища, – мы укрылись в ней, отойдя подальше от круглой дыры входа.
В штольне, уходящей под холм метров на тридцать, всюду лежали груды земли, пахло сыростью и гарью. Десятка два рудокопов звенели кирками, несколько факелов освещали их, блики огня играли на потных мускулистых телах.
Горбун Шанье, заметив нас, подошел, поздоровался и, предвосхищая мой вопрос, сказал:
– Работаем. Через день начнем бить боковые штреки, потом будем рыть помещения.
Я задал несколько уточняющих вопросов, а сам все прислушивался к тому, что происходит снаружи. Там продолжали грохотать взрывы, и даже здесь, в штольне, ощущались колебания почвы, а с низкого потолка сыпалась земля. Похоже, что свободники решили не скупиться и стереть колонию с лица Медеи. С ужасом представив, что будет, если сдетонирует взрывчатка, заложенная под заводские корпуса и другие здания, я попрощался с Шанье и вместе с Цендоржем выбрался наружу.
На плоскогорье точно разверзся ад. Ракеты сыпались с неба, взрывы бухали не переставая. Дым и пыль заволокли все кругом, забивая нос и глаза.
– Плохая война, – сказал Цендорж. – Нас бьют, а мы – нет. Плохая война…
Мы вернулись в штольню, подавленные и растерянные. Точнее, подавленным и растерянным был я, Цендорж же налился мрачной злобой и беспрерывно ругался.
– Собаки! – кричал он, грозя кулаком земляному своду. – У вас кровь зайцев, ваши матери бесплодны, ваши дети трусливы, ваши жены…
– Прекрати, – поморщился я. – Давай лучше поспим. Когда обстрел прекратится, нужно будет собрать военный совет…
Взрывы грохотали до самого вечера. Лишь с наступлением сумерек свободники взяли тайм-аут, но я вовсе не был уверен, что они на сегодня закончили.
Мы с Цендоржем выбрались из штольни и поднялись на холм. Я огляделся и непроизвольно вскрикнул. Между лимесом, Домом Совета и заводом земля зияла множеством воронок, госпитальные укрепления напоминали развалины какого-то археологического памятника на олд-мамми, школа была практически уничтожена, у Дома Совета обвалилось все южное крыло.
Менее прочего пострадал завод. Видимо, свободники имели на него виды, а переданная несчастной Патрицией Уилсон информация позволила им направлять ракеты с исключительной точностью. От взрывов лишь покосились ворота и часть стены, ограждающей заводские корпуса.
Зато так тщательно подготовленные узлы нашей обороны – паровые орудия, катапульты и прочее – оказались практически уничтожены. Светосигнальщица, видимо, успела сообщить врагу координаты, а вот мы не успели, да и не догадались переместить нашу артиллерию на новые позиции.
Плохо, плохо мы умеем воевать. Точнее – совсем не умеем…
Я быстрым шагом, почти бегом, бросился к Дому Совета, на ходу пытаясь убедить себя, что это еще не разгром, что эти трудности мы тоже преодолеем, как преодолевали все предыдущие. Мысль моя летела впереди меня: «Мы зароемся в землю, мы переведем в подземные мастерские производство оружия и возобновим выпуск взрывчатки. Сотни, тысячи мин встанут на пути свободников! Инженеры и арбайтеры Шерхеля сделают паровые геликоптеры, и армады наших винтокрылых машин будут обрушиваться на головы врага, сея смерть и порождая ужас в сердцах уцелевших! Мы не сдадимся. Я не сдамся! Война до победного конца, война до последнего человека. Здесь, на плоскогорье, когда-то ставшем нашим счастливым берегом, нашим новым Отечеством, мы разобьем врага…»
В таком вот взвинченном состоянии я и ворвался в Дом Совета. Меня встретили потные и злые оборонцы, вытаскивающие из-под развалин тела погибших. В помещениях всюду валялись осколки и мусор. С помощью Цендоржа поставив на ножки перевернутый стол, я уселся и велел собрать данные о погибших.
Через полчаса начали прибывать порученцы от командиров подразделений, и вскоре от моего воинственного настроения не осталось и следа. Наши потери оказались чудовищно огромными – дневной обстрел унес жизни свыше семисот человек.
– Если так пойдет дальше, свободникам вовсе нет нужды штурмовать Перевал, – сказал я, открывая военный совет. – Они перебьют нас на расстоянии…
Перед тем как начать говорить, я около часа сидел и мучительно размышлял. В итоге я принял решение, но мне было нелегко объявить о нем остальным.
Нас, людей, на Медее очень мало. Если сравнивать с другими заселенными человечеством планетами, то просто крохи, жалкая горстка, способная лишь на одно деяние – выжить. Есть закон Форусаки-Челищева, согласно которому любая колония жизнеспособна лишь тогда, когда она имеет весь спектр активных членов общества и полную, гармоничную социализацию. Для этого необходимо не менее миллиона человек, а в идеале пять – пять с половиной миллионов. Иначе развитие пойдет однобоко, начнут появляться внутриобщественные кланы, и ничем хорошим это не закончится.
Наша ситуация изначально была осложнена отсутствием технологий, малой численностью и уже существовавшими внутри нашего общества кланами. Но все же мы могли бы постараться построить тут, на Медее, полноценную колонию. Могли бы, а вместо этого начали войну.
Мы не имеем право убивать, уничтожать друг друга, хотя бы потому, что не знаем, каким будет наше завтра, какой мир мы оставим детям. Я не пишу «нашим детям» только из-за того, что у меня их нет и никогда не будет. Но в глубине души я считаю всех детей на Медее своими. И когда мы вытаскивали из-под обломков хижин детские тела, мне было так же больно, как их родителям.
Но не только все это заставило меня принять то решение, которое я готовился озвучить на военном совете.
«Объект зеро». Нам нужно считаться с ним. Нам нужно быть готовым, что огромное металлическое яйцо в один прекрасный день преподнесет нам весьма неприятный сюрприз. Но вместо того, чтобы сообща готовиться к возможному катаклизму, мы, люди, сцепились между собой, точно две стаи диких зверей, и ежедневно сокращаем свой и без того не очень широкий круг, убивая и калеча друг друга.
Оглядев суровые лица собравшихся, я на какой-то момент замешкался, растерялся. Мне вдруг стало понятно, что те слова про ценность каждой человеческой жизни, ценность вне зависимости от того, на чьей стороне тот или иной человек, мои подчиненные сейчас не услышат. И тогда я произнес, глядя поверх голов:
– Господа командиры! Довожу до вас приказ командующего: всем подразделениям, воинским формированиям и гражданским лицам, если вдруг таковые остались, в самое ближайшее время покинуть обороняемую территорию и уйти в Горную республику. С собой вывезти по максимуму: оружие, боеприпасы, амуницию, по возможности – продовольствие. Подрыв оборонительных сооружений, заводских корпусов и прочих объектов будет осуществлен после полного вывода войск. Ответственные за подрыв – командующий Клим Елисеев и министр промышленности Зигфрид Шерхель. Это все…
И наступила тишина. Я ожидал, что все начнут кричать. Я предполагал, что многие со мной не согласятся и попытаются оспорить приказ. Я готовил себя к упрекам в трусости, слабости и даже к обвинениям в измене. Но ничего этого не было. Стояла тишина. А потом поднялась великанша Кермен с темным от горя лицом – у нее в батальоне погиб каждый третий – и попросила:
– Клим-сечен, разреши похоронить убитых…
Я разрешил. Затем мы коротко обсудили, кто что вывозит и выносит, и командиры стали расходиться.
…Вечерело. Я подошел к окну, обвел взглядом искореженную землю, руины и заводские трубы, дерзко торчащие в багряное небо. С гор наползали сумеречные тени. Шерхель, отдав несколько распоряжений Рихарду, отправил парня и подошел ко мне.
– Наверное, ты прав, Клим. Но может быть, что и не прав… Помнишь, я назвал тебя слабаком? Это эмоции, извини. Когда стоишь на распутье, никогда не знаешь, как поступить. Интуиция, принцип «делай как должно, и будь что будет», гадание на кофейной гуще, обращение к вирторакулу, хотя какой здесь к чертям вирт! – в такой ситуации все средства хороши. Ты пошел по другому пути – послушался своего сердца. Наверное, это правильно, хотя я не уверен, что поступил бы, как ты. Я также не уверен, что, когда мы придем к своим, тебя не обвинят в измене и не отдадут под суд. Но я выполню твой приказ и на том суде поддержу тебя, как смогу. Не потому, что ты мой командир и имеешь право приказывать, а я обязан выполнять твои приказы, а потому что ты – мой друг…
Я кивнул и, чтобы не длить дальше этот здорово смущавший меня разговор, сказал:
– Спасибо, Зиг. Пойдем, проверим заряды. Мы с Цендоржем начнем рвать по порядку, от лимеса. Сперва уничтожим минное поле, потом Дом Совета, госпиталь можно оставить, он и так разрушен. Далее – все постройки вокруг, вплоть до жилых кварталов. Ты тем временем занимайся заводом. А в самом конце, когда пройдем через Двух Братьев, взорвем и их.
– На, – Шерхель протянул мне медный цилиндр с раструбом на конце. – Это сигнальная ракета. Поднимаешь широкой частью вверх, поворачиваешь вот это кольцо. Используй в случае опасности как сигнал: «Немедленно взорвать все!» И вот еще что – я оставил саперов у Двух Братьев, пусть стоят до последнего. Мало ли чего…
– Добро, – ответил я, и мы разошлись.
Огнепроводные трубки, ведущие к зарядам и минам, тянулись под землей на сотни метров. Естественно, во время ракетных обстрелов многие из них оказались поврежденными. В быстро густеющем ночном мраке мы с Цендоржем вынуждены были укладывать новые трубки прямо по поверхности. Мой ординарец водил в поводу прыгуна, запряженного в повозку, на которой огневки, как именовали саперы огнепроводные трубки, лежали, точно груды хвороста, предназначенного для сожжения какого-нибудь древнего религиозного фанатика. Мне подумалось, что со стороны мы напоминаем похоронную команду.
Плоскогорье фактически уже опустело, лишь вдали, у подножия темных гор, медленно ползла цепочка огоньков – последние обозы с оружием поднимались к Двум Братьям.
Ближе к полуночи мы подготовили к взрыву минное поле, Дом Совета и сели перекусить и передохнуть. Цендорж хотел сперва взорвать то, что уже можно, но я остановил его – будем все делать постепенно, по плану.
Меня подспудно тревожило, что после яростного дневного обстрела в ночном небе не воют ракеты свободников. В предыдущие дни их ракетчики в это время неистовствовали вовсю.
Ветер, то стихающий, то усиливающийся, разорвал серую пелену, и в черной дыре между серыми клочьями облаков появился сверкающий Аконит. Его жемчужный свет залил все вокруг, высеребрив пустые, покинутые башни, стену лимеса и темные скалы вокруг.
– Клим-сечен! Смотри! – воскликнул Цендорж, выронив из рук баклажку с водой. Я повернул голову и похолодел: на стене копошились люди, человек десять.
Свободники! Разведка, или… Или это начало штурма? И враг уже знает, что сопротивления ему никто не оказывает. А это значит…
– Рви мины! – крикнул я Цендоржу. – Я взорву Дом Совета, и будем отходить к заводу. Черт! Надо же Зигфрида предупредить!
И, вытащив из-за пазухи сигнальную ракету, я, как учил меня Шерхель, высоко поднял ее, прицелившись раструбом в сияющий спутник Медеи, и повернул кольцо.
С хищным, бьющим по ушам свистом ярко-алый рубец перечеркнул серебряный диск Аконита, и в вышине вспухло оранжевое искристое облачко. До нас долетел звучный хлопок.
– Чего стоишь?! – напустился я на Цендоржа. – Время дорого! Рви – и к заводу! Давай!
И тут, словно в ответ на мои слова, где-то в горах вспыхнуло нестерпимо яркое пламя, и несколько секунд спустя мы услышали долгий, тяжелый гул.
«Что за чертовщина?» – пронеслось у меня в голове, хотя в глубине души я уже знал ответ на этот вопрос.
Цендорж тем временем начал рвать мины, и лимес исчез за сплошной стеной взрывов. Фугасы выбрасывали ввысь огромные султаны земли, грохот бил по ушам. Несколько секунд я, точно завороженный, наблюдал за этим зрелищем, не обращая внимания на летевшие с неба камни.
Но тут небо над заводскими корпусами озарилось так сильно, как будто там заработал тяжелый плазмомет. Я видел такие во время войны, каждый из них за минуту выжигал пятнадцать-двадцать квадратных километров. Выжигал основательно, до камня. Однако на Медее никаких плазмометов и в помине не было…
Клубы дыма, подсвеченные пламенем, взметнулись вверх, земля задрожала. Ворчливый рокот затопил плоскогорье, погасив все иные звуки. А потом высокие заводские трубы начали падать, точно тростинки, и крыши цехов оседали и скрывались в багровом клубящемся хаосе. Вышка гелиографа на здании заводоуправления по какой-то причине или просто из-за случайного стечения обстоятельств простояла дольше всех, и сигнальные зеркала отбрасывали в разные стороны яркие, слепящие блики. Но вот подломилась и вышка, а спустя несколько секунд на месте завода лежала темная дымная туча…
– Уходить надо! – Цендорж выскочил откуда-то, весь перемазанный землей и почему-то с арбалетом в руках. – Клим-сечен! Черные люди идут! Уходить надо!
Завороженный картиной разрушений, я с трудом пришел в себя.
– А? Что? Какие черные…
– Сюда идут. Быстро идут. Бежать надо! – завизжал монгол и потащил меня прочь от Дома Совета, который я должен был взорвать.
– Да погоди ты… Цендорж! Отставить!
И тут я увидел совсем близко, буквально в сотне метров от того места, где мы стояли, как какие-то (впрочем, почему «какие-то»? Понятно какие!) люди, действительно облаченные в черные плащи, быстро двигаются по направлению от лимеса в глубь плоскогорья, попутно обшаривая все воронки, траншеи, уцелевшие блиндажи и капониры.
Перспектива попасть в плен меня совершенно не радовала, и, оборвав себя на полуслове, я, что называется, взял ноги в руки.
Мы с Цендоржем бежали, как бешеные альбы. Ветер свистел в ушах, земля металась под ногами, предательски подсовывая то камень, то выбоину, а то и воронку от взрыва. Аконит спрятался за облако, и стало так темно, хоть глаз выколи. Думаю, если бы я или Цендорж во время этого сумасшедшего ночного бега сломал ногу, черноплащный авангард свободников настиг бы нас – они преследовали двух беглецов широким веером, отсекая от восточного направления.
И все же нам удалось оторваться. Добежав до подножия холма, на котором застыл наш так и не ставший медейским Сталинградом «Малыш Вилли», мы обогнули лишенный паровой машины и орудий танк и припустили по узкой и прямой дороге, вымощенной медными листами. Эту дорогу арбайтеры Шерхеля проложили довольно давно и использовали для подвоза горючих сланцев из карьера к жилым кварталам, госпиталю и школе. От ракет свободников часть дороги сильно пострадала, но тут, возле завода, она была в сносном состоянии.
Черноплащевые о дороге не знали, что дало нам изрядную фору. Пока наши преследователи били ноги по буеракам, мы промчались по гладким медным листам и вскоре уже миновали дымящиеся завалы, высящиеся на месте заводских корпусов.
По уговору Шерхель должен был ждать нас у Двух Братьев. Чтобы попасть туда, нам пришлось свернуть к востоку. После непродолжительных блужданий во тьме мы нашли дорогу, петляющую по склону.
– Теперь надо вверх, Клим-сечен. Все время вверх, – тяжело дыша, сказал Цендорж. И мы, чуть сбавив темп, двинулись в гору.
Примерно через полчаса изматывающего бега, когда Аконит распрощался со своим облачным убежищем и вновь осветил окрестности, мы остановились передохнуть. Свободники безнадежно отстали. Скорее всего, они просто потеряли нас, не заметив, в каком месте мы свернули.
– Еще немного, Клим-сечен, и будут Два Брата, – вглядываясь в полумрак, прохрипел мой ординарец.
– Не будет Двух Братьев, – раздался откуда-то сверху спокойный голос Шерхеля. – Моя вина. Я забыл предупредить саперов, и они, увидев вашу сигнальную ракету, ушли за горы через проход и взорвали его за собой…

29 декабря 2207 года

Я смотрю в глаза судьбы, но вижу там лишь пустоту. Интересно, в который раз жизнь моя перечеркнута крест-накрест? Быть может, будет лучше, если я брошусь с Обрыва? Или это слишком легкий и быстрый путь, которого я не достоин? Но сколько еще мне длить и длить бессмысленное существование, длить чреду потерь, ошибок и неудач?
Впрочем, до Обрыва теперь и не добраться. Как писали в старинных книгах: «три дня скачи – не доскачешь, три дня лети – не долетишь»…
Я устал. Устал не столько физически, сколько душевно. Давным-давно, в детстве, я думал, что человек может управлять своей судьбой в любой ситуации. Но реальность оказалось жестокой, раз за разом нанося по моему идеализму сокрушительные удары. Эпидемия, война, ранение, работа, не приносящая не то чтобы радости, но даже элементарного удовлетворения. Наконец, вербовочный пункт Военно-Космических сил, учебный центр на Аресе, эвакотранспорт «Русь», Медея, катастрофа. Если до этого момента я еще хоть чуть-чуть надеялся, что смогу изменить свою жизнь, то здесь, под яростным светом Зоряной звезды, эти надежды осыпались, точно осенняя листва.
Рок влечет нас, и мы, покорные ему, должны пройти весь путь до конца. Пройти вне зависимости от того, хотим мы этого или нет. Боль потерь, горечь неудач, ошибки и предательство друзей – на нашей дороге не бывает ровных участков.
Когда мы виделись с Медеей последний раз, там, на плоскогорье, у Южной башни, перед отчаянным броском наших батальонов на врага, она сказала, что хотела бы родить мне ребенка. Не от меня, а мне. Я никогда не говорил ей, что Эпидемия сделала из меня стерила, а она никогда об этом не спрашивала. Где сейчас эта хрупкая девочка – облако волос и загадочные глаза-бездны? Жива? Ранена? Или тело ее до сих пор лежит на холодной земле у подножия развороченного Южного редута, и местные трупоеды терзают его, скаля клыки? А может быть, ее гонят в толпе пленных на запад, под свист плетей и окрики конвойных?
Я представил себе, как какой-нибудь свободник волочет Медею, намотав волосы на руку, к своей палатке, и непроизвольно скрипнул зубами.
Нет, прочь! Прочь дурные мысли, прочь уныние и слабость! Мы еще посмотрим, кто рассмеется последним. Мы еще поквитаемся с теми, кто завел нас в эту мышеловку. Мы…
Слова. Пустые и ненужные слова. Все кончено. Взорванные заводские корпуса за нашими спинами истекают жирными дымами. В горле першит, глаза слезятся. Мы не сумели пройти через Мертвую пустошь – там до сих пор висит ядовитый туман, а земля превратилась в гибельное болото, по которому без специальной защиты не сделать и шагу. Однако Шерхель утверждает, что стэлмены сумели преодолеть пустошь. Впрочем, эти странные люди умеют удивлять, а в загашниках у них имеется немало сюрпризов.
Мы идем в горы. Просто тупо поднимаемся вверх, оставив взорванный проход в Горную республику справа, к западу от себя. Заснеженные вершины возвышаются над нами, на их плечи накинуты плащи из облаков. Где-то там, среди льда и камня, есть тайная тропа, ведущая к монастырю Изольды Ивановны. Шерхель говорил, что монастырь женский и там живут только вдовы и сироты, однако я уверен, что бывшая главврач колонии не откажет трем беглецам в приюте и совете. По идее, между монастырем и Горной республикой должно быть какое-то сообщение, а значит, мы имеем шансы в конечном итоге попасть туда.
Целый день мы медленно бредем вверх по склону. Кругом один лишь камень, серый, покрытый трещинами, в которых укоренилась жесткая трава. Назад мы не смотрим – незачем.

Что ты оставил за спиной?
Цветущий сад и детский смех?
Нет, только пепел под Луной,
Луной, что светит не для всех…

Мы нагружены, как вьючные животные. Зигфрид подготовился заранее, заблаговременно устроив на подходе к Двум Братьям небольшой склад с припасами. Теперь, когда нет ни Двух Братьев, ни подгорного грота, а за нами по пятам идут свободники в черных плащах, я очень благодарен Шерхелю и его немецкой предусмотрительности.
Зигфрид идет первым. Он тащит фляги с водой и палатку. Я двигаюсь в середине, у меня за плечами мешок с продуктами, поверх которого приторочены одеяла и меховые плащи. Цендорж – замыкающий, он несет котел, три арбалета и здоровенный короб с бронзовыми стрелами-болтами. Кроме того, каждый из нас при оружии и доспехах. Мы облачены в панцири из медных пластин, надетые на кожаные безрукавки, на нас наручи и шлемы из запасов Корпуса общественной безопасности. Возможно, вся эта амуниция не пригодится, но может статься и так, что она спасет нам жизнь. Никто не знает, что ожидает нас, но, как истинные сыны своей олд-мамми, мы подготовились к худшему.
Зигфрид утверждает, что найдет тайную тропу, ведущую к монастырю. Сам он там никогда не был, но кто-то из его арбайтеров ходил на поклон к матушке Марии, как теперь именуют Изольду Ивановну, и под большим секретом назвал приметные вехи, по которым можно добраться в укромную долинку среди гор.
После полудня делаем привал. Мы забрались достаточно высоко. Плоскогорье лежит внизу, и я только сейчас вижу, насколько его обжитая людьми часть отличается от нетронутых земель на востоке. Оспины воронок, рубцы траншей, шрамы дорог, руины, похожие издали на коросты, дымное облако над развалинами завода – да, мы всласть поиздевались над этой землей…
На небе – ни облачка. Коварная Медея посмеялась над моими чаяниями. Дождя так и не случилось. Свежий восточный ветер унес сгустившиеся было тучи. Впрочем, теперь дождь нам и ни к чему.
Стоит необыкновенная, звенящая тишина. Величественно сверкает ледяными боками островерхая гора у нас за спиной. Шерхель сказал, что колонисты прозвали эту гору Эскимосом – в честь когда-то жившего в полярных областях Земли народа.
Пока мы с Цендоржем грызем копченые лапки зобиков, заедая их пресными лепешками, Шерхель намечает наш дальнейший маршрут.
– Отсюда мы должны двигаться по склону строго на Китовую скалу. Во-он там, видите? Да, такая округлая, похожа на выброшенного на берег кита. От скалы пойдем снова вверх, перевалим через гряду, ее называют Гнилые Зубы, и начнется спуск. Эскимос окажется по правую руку от нас, а впереди будет Жорный лес. Лес нужно обойти по краю, причем не останавливаясь, без ночевок. Там опасно. За лесом будет небольшая горушка, называется Сонная – на ее склоне паломники отсыпаются после Жорного леса. Где-то там, на Сонной, мы должны, если мне не изменяет память, обнаружить Квадратный утес. На нем начертана стрела, указывающая направление. Если все будет идти так, как надо, то за день мы выйдем к перевалу, на котором установлен мартехольц.
– Что-что? – не понял я.
– Мартехольц. Крест, каменный или медный, уж не знаю. – Зигфрид налил воды из фляги себе в манерку, выцедил ее и откинулся на мешок с палаткой. – В общем, от того креста монастырь уже видно, хотя до него и полдня пути. Ну что, часок передохнем – и в путь?
– А Жорный лес – чем опасный? – поинтересовался Цендорж, по примеру Шерхеля растягиваясь на теплых камнях.
– Не зна-а-аю, – зевнул в ответ Зигфрид. – Жрут там, наверное, кого-то…
Мои спутники задремали. Я тоже было улегся, но что-то мешало мне заснуть. Оставив Шерхеля и Цендоржа отдыхать, я поднялся на скальный выступ, торчащий над склоном, точно клюв гигантской каменной птицы.
Белесая дымка заволакивала горизонт. От нагревшихся камней воздух переливался, тек и струился. И сквозь эту обманчивую, призрачную линзу я вдруг заметил людей, поднимающихся по склону километрах в двух от нас. Они были ниже, много ниже, чем мы, но явно шли той же дорогой и, скорее всего, по нашим следам.
Быстро сбежав с выступа, я разбудил своих спутников. Втроем мы снова поднялись на каменный клюв и принялись внимательно разглядывать людей внизу.
– Это свободники, – уверенно сказал Шерхель. – Идут за нами. Погоня.
– Те, что ночью гнались, – подтвердил Цендорж. – В черных плащах.
– Все, отдых отменяется, – подытожил я. – Берем барахло, заметаем следы – и ходу…

30 декабря 2207 года

Шли весь вчерашний день и всю ночь, с короткими остановками. Китовая скала давно осталась позади. Эскимос висит в темном небе, и временами мне кажется, что лед на его вершине светится и по нему пробегают еле заметные голубые сполохи.
Мы стараемся соблюдать все меры предосторожности, чтобы не наследить. Получается плохо, все же мы не асы из диверсионной дивизии «Пластун», нас никто не учил не только скрывать следы в горах, а вообще – как по этим самым горам ходить.
Но мы пытаемся быть незаметными. Пытаемся ступать только по камням, не задевая травы и местного аналога лишайника – белой плесени. Естественные надобности справляем в стороне, «под камушек», как говорит Зигфрид.
И идем. Идем, идем, идем… Ноги гудят, словно низкочастотные гравогенераторы, в глазах мельтешение какое-то. Одежда вся липкая от пота. На последнем привале я предложил избавиться от палатки и теплой одежды – все равно жара, а через пару-тройку дней мы будем в монастыре.
Шерхель сказал, что все лишнее оставим, когда дойдем до Жорного леса.
– А пока интуиция мне подсказывает, что палатка нам пригодится.
Я пожал плечами. Раз интуиция – тогда ладно. Тут, на Медее, как я успел заметить, интуиция порой значит и весит гораздо больше, чем твердые знания и здравый смысл.
Идем. Очень хочется спать. Впереди замаячили скалы, много острых изломанных скал, выпирающих в бирюзовое небо. Видимо, это и есть Гнилые Зубы. Когда доберемся до них, будем спать пять часов. Иначе мы вообще не дойдем до монастыря.

31 декабря 2207 года

Сегодня ночью по среднеземному времени наступит новый, 2208 год. Мы разбили лагерь в сухой расселине между двумя вздыбленными утесами. Наскоро перекусили, кинули жребий, и первым выпало сторожить мне. Шерхель и Цендорж тут же уснули, даже не сняв сапог. Я сижу на округлом валуне – дневник на коленях – и поглядываю на склон, по которому мы поднимались. Видимость прекрасная, и если что, я замечу погоню километров за пять.
Странно, но едва мы преодолели Гнилые Зубы, как ветер сменился. Теперь он дует со стороны Эскимоса и с каждой минутой становится все пронзительней. Протяженная осыпь, по которой нам предстоит спускаться, словно подернулась инеем, хотя, конечно же, никого инея тут нет, температура плюсовая. Но внизу, километрах в двух, там, где начинается Жорный лес, уже вовсю клубится туман…
Обнаружил, что у меня изо рта идет пар. Значит, уже ниже плюс десяти по Цельсию. Наверное, нужно разбудить ребят, а то как бы не простудились. Болеть здесь нельзя, печальная участь Игоря Макарова – тому подтверждение.
Прошел час. Пришлось ставить палатку. Туман, поднявшись из долины, покрыл уже почти всю осыпь. Очень холодно. Ледяное дыхание Эскимоса выстудило весь склон по эту сторону Гнилых Зубов. Что удивительно – по другую сторону, там, откуда мы пришли, воздух по-прежнему колышется и переливается от зноя. Это микроклиматическая аномалия, которой есть вполне логическое объяснение – теплый воздух за скалами поднимается вверх, а холодный, тот, что «стекает» с ледников Эскимоса, еще не набрал должной массы, дабы перевалить через Гнилые Зубы.
Ветер свистит между утесами, и от этого свиста становится не по себе. Меня сменяет Цендорж. Наказываю ему глядеть в оба и ложусь. Перед тем как соскользнуть в сонную одурь, успеваю подумать, что до Нового года, должно быть, осталось буквально пять-шесть часов…

1 января 2208 года

Меня будят на закате. Эос висит низко-низко, и Гнилые Зубы отбрасывают длинные густые тени. Стало еще холоднее, туман поднялся до самых скал. Такое ощущение, что мы сидим на берегу озера, в котором вместо воды белая зыбкая мгла.
Свободников не видно, но никто не поручится, что они отстали. Надо идти. Есть шанс, что в тумане мы наверняка оторвемся от преследователей. Тщательно, как нам кажется, скрыв все следы нашей дневки, мы на всякий случай связываемся веревкой и начинаем спуск. Первым, как обычно, идет Шерхель. Вот туман съедает его ноги, вот он уже по пояс скрылся в молочной пелене, вот на поверхности осталась одна голова. Зигфрид нетерпеливо дергает веревку, и я, зачем-то глубоко вдохнув, шагаю следом…
Идем фактически наобум. Единственный ориентир – уклон местности. Мы знаем, что нам нужно вниз по осыпи, и бредем, часто оскальзываясь на сыпучем гравии и падая. Причем о том, что кто-то упал, остальные узнают исключительно по рывку веревки и приглушенной ругани – туман скрадывает звуки, причудливо искажая их.
Моя одежда напиталась влагой и прилипает к телу. Очень холодно. Пальцы немеют, и я грею их под мышками. Кажется, что осыпь никогда не кончится. Стоит пугающая тишина, нарушаемая лишь шуршанием камней под ногами. Я теряю счет времени. Иногда мне кажется, что прошел час, иногда – что день. Туман такой плотный, что если вытянуть руку, то она исчезает из вида.
Наконец Зигфрид трижды дергает веревку. Мы еще у Гнилых Зубов договорились, что это означает: «Стой!» Послушно останавливаюсь, передаю тот же сигнал Цендоржу.
– Клим! – доносится до меня глухой и искаженный голос Шерхеля. – Я уперся в камни. Слева от меня начинается ровная земля, все в белой плесени. Будем идти вдоль камней. Мне говорили, что лес растет именно на ровной земле. Нужно быть осторожными. Передай.
Я послушно оборачиваюсь и кричу Цендоржу, что теперь мы будем прижиматься к камням и чтобы он был наготове – лес близко. Через несколько секунд до меня доносится:
– Все понял, Клим-сечен!
Снова идем. Камни, о которых говорил Зигфрид, оказались угловатыми глыбами высотой в несколько человеческих ростов. Они мокрые и холодные, прикасаться к ним неприятно.
Под ногами теперь пружинит раскисшая почва. Белая плесень, пушистая и вся в капельках росы, цепляется за подошвы, налипает на носки ботинок и стекает зеленоватой слизью.
Туман начинает расползаться, редеть. Сквозь него на западе от нас уже видна громада Эскимоса. Слева, на востоке, я скорее угадываю, чем вижу темную массу, нависающую над камнями, вдоль которых мы пробираемся. Видимо, это и есть лес.
Вдруг из слоистой мглы доносится неприятный хлюпающий звук. Он бьет по натянутым нервам, точно гонг. Я вздрагиваю, останавливаюсь, и Зигфрид натягивает веревку.
– Ты слышал? – кричит он.
– Что это? – вопросом на вопрос отвечаю я.
– Лес. Надо идти быстрее. – И немец требовательно дергает связывающую нас пуповину, сплетенную из растительного волокна.
Теперь мы почти бежим. Туман окончательно рассеялся на узкие длинные космы, которые висят в неподвижном воздухе и медленно тают. Мы видим друг друга. Мы видим лес. И мы понимаем, что это никакой не лес. Это воплощение ночного кошмара, это нечто, страшное и живое, нависшее над нами, шевелящее множеством черных косматых не то щупалец, не то лап, не то ветвей.
Подобные существа встречаются на Земле, точнее, в земных океанах. Но там это небольшие, разноцветные, похожие на цветы организмы, а здесь мы видим огромного, занимающего всю межгорную впадину, монстра. Осклизлые стволы-ноги, между которыми гнездится мрак, уходят во все стороны, точно колоннада языческого храма, а наверху шевелятся многометровые ветви, обросшие густой длинной бахромой черного цвета.
Между мокрыми глыбами и лесом не более пяти метров покрытой белой плесенью земли, своеобразный туннель, по которому мы, сбившись в кучу, уже не почти, а изо всех сил бежим, спотыкаясь и падая.
Наступает ночь. Светится лед на склонах Эскимоса. Горят в высоком небе чужие звезды. Хлюпает и скрежещет Жорный лес. Мне временами кажется, что я сплю. Никогда еще на Медее я не чувствовал себя настолько беззащитным, настолько зависимым от сил, неподвластных никаким законам и правилам…
Вскоре мы слышим журчание, а спустя какое-то время набредаем на неширокий ручей, вытекающий из леса и бегущий по его краю на юг. Вот только вместо воды в ручейке оказывается странная жидкость, мутная, теплая и пахнущая чесноком. Зигфрид предполагает, что ручей может оказаться ядовитым, и мы стараемся держаться подальше от его низких топких берегов.
Неожиданно вновь появляется туман. Он наползает сзади, догоняя нас, и вскоре мы опять бредем в волглом белесом киселе.
Очень хочется спать. Ноги заплетаются, от зевоты начинают болеть челюсти. В голове мелькают обрывки воспоминаний – Земля, детство, залитый солнечным светом двор, мы с приятелями, братьями, носящими удивительную фамилию Шило, играем в мушкетеров. Гошка Шило машет лазерной шпагой, оставляя на моем голубом с золотом плаще темные рубцы.
– Падай, я тебя убил!
«Падай! Я тебя убью…» – звучит у меня в мозгу.
Падай… Падай…
И я падаю лицом в мокрую белую плесень, а сверху на меня наваливается что-то тяжелое, начинает дергать меня, приподнимает и куда-то тащит. Впрочем, что значит – «куда-то»? Понятно куда – жрать. Недаром этот лес зовется Жорным. Сейчас где-то в черной чаще, в сплетении осклизлых толстых стволов, откроется мерзкая зубастая пасть, и меня не станет…
Пощечина была такой, что у меня слезы брызнули из глаз! И еще одна! И еще! Я поднял руку, пытаясь защитится, разлепил веки…
– Клим-сечен! Клим-сечен! Бежать надо! Быстро бежать! – Цендорж с искаженным от ужаса лицом стоял надо мной, размахивая руками.
– Что… Что случилось? – еле ворочая языком, спросил я.
– Бежать надо! Бежать надо! – как заведенный, твердил монгол.
Кое-как поднявшись на ноги, я огляделся. Воздух был чистым, никакого намека на туман. Лес, точнее, то, что мы называем лесом, вплотную придвинулось к камням, и ветви-щупальца угрожающе шевелились буквально в полуметре от нас.
– Где Шерхель? – Недоуменно вертя в руках обрывок веревки, я повернулся к Цендоржу, но тот лишь с отчаянием махнул рукой и потащил меня вперед…

2 января 2208 года

Мы бежали всю ночь. Несколько раз попадали в полосы тумана, однажды едва не завязли в самом настоящем болоте – кочки, лужи теплой вонючей жижи, белая плесень и черные корявые отростки над головой.
Тусклый рассвет застал нас на неширокой опушке, за которой начинался подъем. Жуткий живой лес здесь заворачивал налево, к востоку, впереди высились скалы, над которыми каменным лбом торчала небольшая горушка. Эскимос за правым плечом светился в лучах восходящей Эос, точно усыпанный жемчугами.
– Сонная гора! – пробормотал я, озираясь. Цендорж согласно кивнул и добавил:
– Туда надо. Быстрее.
Задерживаться у края Жорного леса мне тоже не хотелось. Когда я думал об участи несчастного Шерхеля, у меня холодели руки и мороз пробегал по коже. И я гнал от себя эти мысли, гнал, потому что если поддаться им, то оставалось лишь упасть на холодные равнодушные камни и рыдать, подобно ребенку.
Мы пересекли пустошь и вдруг заметили в стороне стадо альб. Небольшое, голов двадцать. Животные стояли и лежали на земле в паре десятков метров от края леса.
Альбы – осторожные существа. Пока одни едят траву, другие всегда обозревают окрестности, высоко подняв на белых шеях крохотные треугольные головки с большими ушами. И едва только возникнет малейшая опасность, сторожа подают своим собратьям знак – что-то среднее между свистом и шипением. Заслышав его, альбы тут же стремительно убегают прочь на своих тонких сильных ногах.
Здесь же эти животные вели себя как-то неестественно. Например, на нас они не обратили никакого внимания.
– Смотри, Клим-сечен! – прошептал Цендорж, вытягивая руку. И я увидел: от леса по направлению к застывшим альбам медленно ползли несколько толстых длинных ветвей-щупальцев. Вот одно из них добралось до лежащего зверя и, странно изгибаясь, точно имело суставы, обернулось вокруг белой шеи альбы.
Сородичи никак не отреагировали на это, а щупальце уже деловито тащило неподвижную жертву к лесу.
– Хэ! Хэ!! Хоп-хоп-хоп!! – Цендорж, громко крича и хлопая в ладоши, устремился к альбам, пытаясь растормошить их, избавить от сонной одури. Я, подхватив котелок, присоединился к нему, ударяя по посудине камнем.
Наши усилия увенчались успехом – альбы вздрогнули, тревожно засвистели, и вскоре все стадо унеслось прочь. Ветви-щупальца поползли обратно, и в каждом их движении мне явственно чудилось злобное разочарование.
Той альбы, которую схватило щупальце, нигде не было видно. Лес все же получил свое, на что Цендорж лишь бессильно выругался…
Мы поднялись на Сонную гору и упали без сил. Цендорж мгновенно уснул, я же никак не мог справиться с навалившимся нервным напряжением. Перевозбужденный событиями последних дней, оглушенный гибелью Зигфрида, мой мозг отказывался отдыхать. Напротив, он заставлял тело подниматься, и я тупо, как автомат, бродил по пологому склону, изредка бросая взгляды на вновь затянувший себя туманом Жорный лес. Наверное, в те минуты я находился на грани помешательства…
Впрочем, я не исключаю, что это мое состояние могло быть связано и с воздействием леса, который явно использовал для охоты какое-то нейроизлучение или токсины.
С трудом взяв себя в руки, в какой-то момент я решил, что чем без толку бить ноги по камням, неплохо было бы найти Квадратный утес, на котором, по словам Шерхеля, имелась указующий дальнейший путь стрела.
После довольно долгих поисков я в самом деле обнаружил на южной стороне Сонной горы скалу с плоской вершиной. При определенной фантазии ее можно было назвать квадратной. На темной поверхности камня я увидел выбитую и закрашенную красным стрелу, направленную на юго-восток. Туда, где в сизой дымке высились цепи гор, уходящих в неведомые дали…
Вернувшись к безмятежно храпящему Цендоржу, я расположился поодаль, долго ворочался, но все же сумел уснуть. Но даже во сне меня не покидала тревога. Я видел жуткие сны, в которых то лес вдруг начинал ползти по камням, подобно исполинскому мохнатому анемону, то свободники, неведомым образом отыскавшие нас, набрасы– вались на меня и Цендоржа, хохоча от радости.
А потом мне неожиданно приснился Игорь Макаров. Он сидел напротив меня на камне и улыбался.
– Ты чего? – спросил я.
– А ты чего? – Игорь улыбнулся еще шире. – Я же говорил тебе: «Тут все не так!» Забыл?
– Да, но я…
– Ладно, пустое, – Макаров согнал с лица улыбку. – Ты вот чего… Постарайся как можно скорее найти Меченого и расскажи ему про «объект зеро». Это очень важно!
– Да кто он, это твой Меченый?! – заорал я… и проснулся.
Стояли сумерки. Свистел ветер. Похрапывал в стороне Цендорж. А внизу, на опушке леса, там, где мы вчера гоняли альб, стояли люди. Много, пять-шесть десятков, людей в черных плащах…
По-крабьи, боком, я переполз к Цендоржу, ткнул кулаком под ребра, зашипел в ухо:
– Ти-ихо…
Монгол, унесенный на крыльях сна в ему одному ведомые дали, наверное, в родные степи, вернулся с берегов Керулена удивительно быстро. Секунду назад он еще расслабленно лежал в ложбинке между камнями, но после моего тычка тут же собрался, приоткрыл глаза и огляделся.
– Нашли, Клим-сечен? Э-э, плохо.
– Да уж чего хорошего. Давай, цепляй барахло – уходить будем.
И мы поползли, стиснув зубы. Прятались за камнями, выбирали расщелины и трещины, вжимаясь животами в каменную крошку. От свободников по прямой нас отделяло не более двухсот пятидесяти метров, и я постоянно ждал – вот, вот сейчас кто-нибудь из этих, в черных плащах, заорет, радостно приплясывая: «Вон они, вон!»
Но – обошлось. Уползя по косогору на восточную сторону Сонной горы, мы поднялись на ноги и перевели дух.
– Ну, друг Цендорж, теперь ноги в руки – и бегом! – скомандовал я, и мы рванули с места, ориентируясь на Квадратный утес.
У скалы с красной стрелой остановились – переобуться, распределить поклажу. Цендорж наковырял в трещине между камнями земли, смешал в ладони с водой и получившейся грязью аккуратно замазал указатель – авось издали свободники не заметят.
Когда все уже было готово и мы, побросав часть ненужных вещей в пропасть, собрались выступать, монгол вдруг побледнел и тихонько завыл, с силой ударяя себя кулаками по лицу.
– А-а-а, деревянная голова! А-а-а, овечий ковяш! Глаза мои каменные, куда смотрели…
Оказалось, что, когда мы уползали по склону, Цендорж не заметил и оставил на камнях котелок, тот самый, по которому я стучал, разгоняя альб. Если свободники обнаружат его, то все, пиши пропало. Народу у них много, и обшарить небольшую Сонную гору им труда не составит.
В любом случае мы должны торопиться. Нас ждут безымянные горные хребты и отроги, в которых без спутниковой карты и навигационных систем сам черт ногу сломит.
И мы поспешили. Вновь хрустел под подошвами камень, мешки давили на плечи, тихонько звякало и стукало обмотанное тряпками оружие, булькала вода во флягах.
Когда Сонная гора осталась позади и, миновав курумник, мы поднимались по уступам протяженного скального сброса, вдали зарокотал боевой барабан свободников, но что это был за сигнал, кому он предназначался и что значил – мы так и не узнали.
Горы Медеи. Как отличаются они друг от друга. У меня еще совсем свежи воспоминания о горах Экваториального хребта. И сравнивая те голые, искусственно-стерильные пики, геометрически правильные скалы и отвесные каньоны со здешними ломаными, перекореженными, щебнистыми вершинами и заваленными угловатыми глыбами серого камня ущельями, я понимаю лишь одно – на этой планете действительно «все не так».

3 января 2208 года

Ночью было очень холодно. Мы натянули на себя все, что нашли в мешках, но все равно мерзли. Костер развести не из чего, а кроме того, дым может выдать нас. Уверенности, что погоня отстала, нету никакой, хотя я совершенно не представляю, как можно суметь отыскать что-то в этих каменных джунглях.
Утром, стараясь придерживаться направления, указанного красной стрелой, начали подъем к седловине перевала. Слева темнеет горная вершина с косо срезанной макушкой, справа нависает заснеженный горный исполин не менее четырех тысяч метров в высоту. Эскимос, уже довольно прилично отдалившийся от нас, будет повыше, но он не производил на меня такого мрачного, давящего впечатления.
Я назвал этот пик Викингом, а его соседа со срезанной вершиной – Сырной Головой. Если горы не обидятся на нас за такие имена и все пойдет как надо, к ночи мы поднимемся на перевал и обнаружим там каменный крест, который Шерхель называл мартехольцем.
Вспомнив о Зигфриде, я вздохнул, но тут же взял себя в руки. Сейчас главное – уйти от погони, отыскать монастырь, разузнать дорогу в Горную республику, добраться туда, найти Акку, Чернышова, всех остальных и попытаться объяснить им…
А, собственно, что я хочу объяснить? Что воевать глупо, а убивать нехорошо? Что благое дело наведения порядка обернулось элементарной борьбой за власть? Что на Медее действует еще одна сила, и мы должны беречь каждого человека, потому что не исключено – нам придется схлестнуться с истинными хозяевами планеты?
Да, наверное, именно это я и должен сказать. И скажу. Если мы дойдем…

4 января 2208 года

Живший много сотен лет назад француз Ларошфуко как-то сказал: «Судьба кажется слепой лишь неудачникам». Наверное, он прав. По крайней мере, моя судьба совершенно точно слепа.
Мы стоим на перевале. Истукан мартехольца высится перед нами. Крест сработан из грубо обтесанных камней и уже успел обрасти фестончатым оранжевым мхом. У его подножия лежит несколько позеленевших лезвий от звенчей, цепочки, женские витые браслеты, какие-то кожаные мешочки и деревянные коробочки. Видимо, все это оставлено паломниками, проходившими здесь до нас, в благодарность или в качестве жертвы.
Нам мартехольц не помог. Свободники каким-то непостижимым образом выследили нас; их черные фигуры мелькают в полукилометре ниже по склону, хотя нас они пока еще не видят. Можно было бы попробовать уйти, но с перевала отчетливо видна лежащая за ним небольшая долина, зеленая, покрытая рощами и лугами, посредине которой сереют постройки монастыря. Мне почему-то очень не хочется, чтобы свободники увидели его.
Поэтому я сейчас отдам свои тетради Цендоржу, и мой ординарец пойдет по скалистому гребню на запад, к Викингу. Мы оба надеемся, что спустя какое-то время ему удастся спуститься в монастырскую долину, а потом попасть в Горную республику и передать мои записи Акке.
Я же пойду навстречу своей слепой судьбе, вниз по склону, с высоко поднятыми руками. Мне еще никогда не приходилось сдаваться в плен, но что-то, не иначе как генетическая память, подсказывает мне, что это стыдно и мерзко. Однако иногда приходится пройти и через такое…
Надеюсь, что когда-нибудь я сумею возобновить свой дневник. Лет через сто после Ларошфуко жил в Германии граф Христ фон Бенцель-Штернау, который как-то заметил: «Не каждый человек – Цезарь, но у каждого есть свой Рубикон».
Мой – перейден. Прощайте…

5 января 2208 года

Возвращаюсь к своим записям. С момента моего пленения свободниками прошло три дня. Три страшных, напряженных дня, которые перевернули все с ног на голову – и расставили все по местам. Но не буду забегать вперед. Поскольку дневники вернулись к своему хозяину, за что большое спасибо моему верному Цендоржу, я продолжаю свои записи, по мере сил воспроизводя все те события, что произошли со мной в последнее время.
Итак, 5 января я сдался в плен свободникам. Но оказалось, что это не просто свободники, а специальный отряд (они называли себя «Легион Смерти») под командованием некоего Каракурта. Да, да, того самого Йена Ван-Варенберга из Пенемюндского лагеря. Человека, национальность которого Лускус еще тогда, в первый день после катастрофы, обозначил как «ублюдок». Кстати, в свой легион Каракурт подбирал бойцов под стать себе…
Это были очень странные люди. Странные до, как говорил один мой знакомый, «страшности». Непонятные. Нелогичные. Рука чешется написать – вообще не люди. Но нет – люди. Просто очень чужие…
Они не носили доспехов – только кожаные черные крутки и черные же плащи. Бритые головы. Ужасные татуировки, сюжеты которых рождались в чьей-то явно нездоровой голове. Никогда не забуду изображение, выколотое на спине одного из них: мускулистый рогатый монстр когтями разрывает живот беременной женщины, пожирая кричащего младенца…
Еще меня поразило оружие. Причудливое и, как бы это поточнее выразиться… антигуманное, что ли. Двузубые вильцы с пилообразной заточкой лезвий; широколезвийные копья с накидными петлями – чтобы противник не сумел уклониться; мечи с откидными крюками; штопорообразные наконечники у копий; у двоих я видел странные клювастые молоты на длинных рукоятях, кажется, такие назывались в старину чеканами. И многое-многое другое.
Но, собственно, дело даже не во внешнем антураже, не в одежде и не в оружии. Эти люди говорили на своем, одним им понятном, языке, и язык вовсе не был главным средством общения.
Они часто смеялись. Я бы даже сказал – они смеялись постоянно, но этот смех, полузадушенный, сквозь зубы, приводил меня в трепет. Возможно, виной всему было то, что многие из них жевали желтые стебли какого-то неизвестного мне растения, но, с другой стороны, это делали далеко не все.
А непонятная мне манера с силой ударять друг друга согнутой ковшом ладонью по уху? Этот жест служил у них чем-то вроде приветствия, причем приветствия дружеского. Ну, а про их противоестественную «боевую любовь» и вспоминать противно…
Впрочем, довольно пространных описаний. Когда я спускался по каменистому склону им навстречу, подспудно ожидая всего, но все же надеясь на лучшее, мне и в голову не приходило, насколько «теплый» прием меня ожидает.
Легионеры заметили меня, и десяток человек, вскинув оружие, отрезали пути к бегству. Каракурт, нехорошо ощерившись, подошел вплотную.
– Так, так, так… зайчик сам прыгнул в пасть. Ха, парни, он боится! Эй ты, боишься?
Я промолчал. Легионеры довольно заржали, затем Каракурт спросил:
– Где остальные? Была треха – ты один?
Он сам подсказал мне ответ, обозначив, что ничего не знает про гибель Шерхеля в Жорном лесу. Я скривился и пробормотал, стараясь казаться максимально испуганным:
– Они там… Пропали в тумане… наверное, их съело то чудовище…
– Ну-ну, – Каракурт покачал бритой головой, и вытатуированный на ней паук, казалось, зашевелил своими лапами в предвкушении. – Парни, трепыхните зайку. Только без фанатизма, его еще надо будет выжать.
И отошел в сторону.
Легионеры окружили меня, весело скалясь, словно я рассказал им невероятно смешной анекдот. Один толкнул меня в плечо, я пошатнулся – и тут же получил толчок с другой стороны, а потом еще и еще. Смех стал громче, посыпались предложения типа «дать ему двадцатку», «одеть на сосок», «пришляпить» и все в таком роде. Они явно готовились развлекаться, и развлечение это не сулило мне ничего хорошего.
«Нет, ребята, – подумал я, группируясь. – Цирк уехал, клоунов не осталось. Я испорчу вам этот праздник».
Еще в детстве, прошедшем не в самых спокойных кварталах Большого Питера, старшие ребята учили – если ты столкнулся с чужаками, если драки не избежать, если пошла гнусь, главное – не быть жертвой. Надо ломать их сценарий, надо бить самому, первым. Пусть ты получишь, но и им достанется, и они точно будут знать – этого лучше не трогать.
Мотаясь, подобно тряпочной кукле, от одного легионера к другому, я выбрал момент и вцепился в горло здоровенному детине с синими орлами на щеках. Действовать нужно было быстро, и едва мои пальцы сжали жилистую шею, как я тут же вцепился зубами в его небритый подбородок, стиснув челюсти.
Легионер вначале зарычал, пытаясь отодрать меня, но тут рот мой наполнился теплой кровавой жижей, и его рык перешел в вой.
«Все, этот готов, – пронеслось в голове. – Теперь следующий!» В меня уже вцепилось несколько рук, и присев, я стряхнул их с себя, ухватился за рукоять бронзового кинжала, торчащую из-за широкого пояса одного из легионеров. Тяжелый, с волнистым лезвием, кинжал легко выскользнул из ножен.
На меня градом посыпались удары кулаков, кто-то от души врезал по спине рукоятью звенча. Продолжая оставаться в полуприседе и не оборачиваясь, я широко махнул кинжалом вокруг себя, взрезая штаны и нанося глубокие раны людям Каракурта.
Тут им стало не до смеха, и на меня навалились всерьез. Я еще успел развернуться и порезать двоих или троих. Возможно, окажись у меня за спиной скала, этот бой мог бы продолжаться несколько дольше, тем паче что Каракурт приказал не убивать меня. Но все закончилось быстро и прозаично – сильный удар по затылку, алые круги перед глазами и тьма…
Очнулся я в сумерках от боли. Тело мое, скрюченное и втиснутое в небольшую квадратную клетку, буквально разрывалось на части. С трудом разлепив загноившиеся веки, я огляделся и обнаружил, что клетку несут на руках несколько легионеров. Отряд Каракурта шел вниз по склону, сбоку нависали скалы. Боль блуждала по мне, как блуждают остаточные заряды по силовым кабелям после отключения реактора спейсера. Время от времени ее острые, режущие вспышки корежили меня, но до спасительного забытья дело никак не доходило. Не сомневаюсь – меня били мастера.
Но самым ужасным оказалось не то положение, в которое я попал. В промежутках между приступами боли я сумел повернуть голову и увидел, что «Легион Смерти» держит свой путь в монастырскую долину.
«Все напрасно. Я – глупец. И беду от монастыря не отвел, и сам попался», – от этой мысли мне стало намного больнее, чем от физических страданий.
– Вдыхает! – по обыкновению захохотал один из легионеров, заметив, что я пришел в себя.
– Покормите его, – донесся до меня голос Каракурта. – Угостите зайку попкорном…
– Ага! – обрадованно ржанули те, что несли меня, и принялись трясти и подбрасывать клетку так, чтобы я бился о граненые бронзовые прутья.
Не буду описывать, что я чувствовал во время «кормления попкорном». Скажу лишь, что, когда передовой десяток легионеров вошел в гостеприимно распахнутые ворота монастыря, в клетке скорчился не я, а полутруп, едва понимающий, что происходит вокруг…
Монастырь – сложенное из каменных плит здание церкви под остроконечной крышей, двухэтажный дом с узкими окнами и несколько хозяйственных построек – окружала метровая ограда. Было довольно темно, и кое-где в окнах второго этажа мерцали огоньки. У дверей церкви стояли послушницы в светлых одеждах, на заднем дворе блеяли овцы.
Я плохо помню то, что было потом. Мое ли состояние тому виной, или мозг из чувства самосохранения упрятал все эти воспоминания в тайные кладовые, наложив на них гриф «не вскрывать никогда»… Впрочем, кое-что я все же запомнил и буду помнить вечно.
Я помню, как Изольда Ивановна вышла навстречу непрошеным гостям. Несколько легионеров с горящими факелами в руках обступили ее, скаля зубы. Матушка Мария, как теперь именовали нашего бывшего врача, облаченная в серое домотканое платье с накидкой, тихим голосом произнесла несколько слов, сложив руки на груди. Каракурт, растолкавший своих бойцов, со смехом процедил что-то в ответ и вдруг резко взмахнул рукой.
До меня не сразу дошло, что странный предмет, покатившийся по плитам монастырского двора, оставляя на них темные пятна, – это голова Изольды Ивановны.
У церкви отчаянно завизжали. Послушницы бросились кто куда.
– Парни! Начинаем обвалку! – крикнул Каракурт, высоко подняв руки: в одной – окровавленный меч, в другой – факел. И гогочущие легионеры бросились вперед, размахивая оружием…
Мою клетку поставили у ограды, шагах в двадцати от ворот. Лежа на боку, не в силах пошевельнуться от боли, я не столько видел, сколько слышал – звон клинков, треск и грохот, зычные крики захватчиков и отчаянные, полные ужаса – обитательниц монастыря. Кто-то молил о пощаде и взывал к милосердию, кто-то громко выкрикивал: «Господи, спаси! Спаси, господи!» – но все эти звуки перекрывал пронзительный, животный визг – так визжат свиньи на бойне…
Видимо, на какой-то момент я потерял сознание, а когда очнулся, церковь и сараи уже пылали, в главном здании монастыря горел второй этаж, а легионеры во главе со своим предводителем расположились прямо на каменных плитах неподалеку от церковных дверей. На воткнутых в щели между плитами пиках жарилось мясо, и меня до сих пор бросает в дрожь при мысли, откуда оно взялось.
Несколько человек выкатили из подвала и поставили на попа здоровенную латунную бочку. Каракурт чеканом пробил в ней дыру, и оттуда хлынула темная пенящаяся жидкость. Легионеры встретили это событие радостным ревом, подставляя под струю большие чаши, видимо, найденные в церкви.
Они пили, ели, горланили песни.
Не знаю, сколько времени все это продолжалось. Я то впадал в забытье, то выныривал из мутного, полного боли и страданий омута. Все перед моими глазами слилось в хаотический хоровод из кривляющихся фигур, ревущего пламени, какофонии звуков и мешанины запахов.
Наверное, они не убили всех послушниц сразу, потому что в памяти моей осталось, отпечаталось видение: нагое женское тело, извивающееся в руках своих палачей, отчаянные вопли – и кровь, кровь, кровь…
Потом сквозь крики, треск ломающихся перекрытий и грубые голоса легионеров до меня стало доноситься нечто, напоминающее хорал.
«Наверное, я умираю. Наверное, так поют ангелы», – эта мысль, помню, поразила меня и заставила встряхнуться, прийти в себя.
С грохотом обрушилась крыша церкви. Каракурт и его подручные радостно завопили, размахивая клинками. Сноп белых искр взвился в ночное небо, ослепив меня. Исчезли темные силуэты гор, окружающих монастырскую долину и равнодушно взирающих на разорение мирной обители. Ветер понес искрящееся облако, растягивая его в огненный протуберанец.
И вновь я услышал, как где-то далеко несколько десятков охрипших голосов поют удивительно знакомую и совершенно невероятную здесь, на Медее, песню.
Это было невозможно. Немыслимо. Эту песню я впервые услышал давным-давно, когда, еще будучи студентом, готовил курсовую работу по теме «Эстрадная песня конца ХХ века как фактор стабилизации общественного сознания». Мне пришлось тогда залезать в «темную зону» И-нета, дабы набрать фактический материал. Эта самая «темная зона» возникла в конце двадцать первого века, когда планетарная сеть полностью перешла на квантовые серверные конгломераты и все старые, невостребованные базы данных перевели в новый формат и загрузили в вечный архив, прозванный пользователями «темной зоной».
Чего там только не было! Меня поразили терабайты самой изощренной порнографии и миллионы никому не нужных сайтов с рекламой; я подивился экзотическим сообществам и бесконечным, как вселенная, форумам и блогам; наконец, меня позабавило то, с каким упорством наши предки предавались графомании, размещая в Сети свои творения: никому не нужные стихи, рассказы, повести, романы…
Материала для курсовой я набрал предостаточно. Среди прослушанных мною песен и просмотренных клипов попадались и довольно интересные, и откровенно халтурные, и те, за которые мне, потомку визгливых певиц и гламурных певцов, становилось откровенно стыдно.
Но были те песни, которые запали в души. И дело тут вовсе не в гениальных словах или божественно талантливой музыке, скорее, и то и другое в них как раз отсутствовало. Просто в тот момент эмоциональный посыл, заложенный в них, четко лег на мое внутреннее состояние, которое можно было описать одним словом: «любовь».
И я записал их. И спустя какое-то время включал своей возлюбленной. И мы пели вместе. Это было давно. Это было далеко…
И вот теперь здесь, на чужой планете, среди развалин горящего монастыря, среди еще не остывших трупов и куражащихся врагов я услышал:

Я приду к тебе на помощь,
Я с тобой, пока ты дышишь.
Было так всегда, ты помнишь?
Будет так всегда, ты слышишь? 

– Слышу, – прошептал я тогда, вцепившись ободранными, кровоточащими пальцами в холодную решетку клетки. Только один человек на Медее знал эти слова, и только он мог научить им тех, кто сейчас спускался с перевала. Их было, судя по голосам, не меньше сотни, а это значило, что в самое ближайшее время несчастные обитатели монастыря будут по крайней мере отомщены…
Акка первой влетела в ворота. Высокая, худая, облитая чешуйчатой броней, она показалась мне похожей на огромного бронзового богомола. Вот только в лапках этот богомол сжимал двухметровый звенч-«месяц», оружие, способное за один замах перерубить пополам взрослого прыгуна.
Опьяненные вином, кровью и безнаказанностью свободники осознали опасность слишком поздно. Жарко сверкнул «месяц», и первый из оказавшихся на пути у Акки легионеров развалился пополам, так и не допив своей чаши – вино выплеснулось в пыль.
А следом за предводительницей в ворота уже ломился тугой строй латников. Захлопали арбалеты, зазвенели клинки, и… И все закончилось.
Бой был скоротечным и кровавым. Из сорока четырех легионеров уцелело восемь. Остальные валялись на плитах, порубленные, пробитые арбалетными болтами, и темная кровь смешивалась с пролитым вином.
– Клим! – звонко выкрикнула Акка, озираясь. – Клим!!
Я просипел что-то в ответ и потерял сознание…
Это был батальон «Сокол», личная гвардия Акки. Меня спасло, а бедных послушниц и их матушку Марию едва-едва не спасло обыкновенное чудо. «Сокол» проводил разведку боем, нащупывая маршрут, по которому можно было бы через горы выйти к самым западным форпостам Империи. Поход этот, рассчитанный на месяц, начался буквально за несколько дней до того, как я отдал приказ покинуть плоскогорье и взорвать все.
Батальон, двигаясь вдоль горного хребта, оказался в глухом ущелье и был вынужден повернуть, чтобы искать обходные пути. Одна из разведгрупп наткнулась на Цендоржа, пробиравшегося в Горную республику. Когда Акка узнала, что я сдался свободникам в двух шагах от монастырского перевала, она взяла роту бойцов и поспешила мне на выручку.
Как она сама мне впоследствии рассказала, вначале у нее возник план проследить, куда двинется захвативший меня отряд. Но, изучив оставленные врагом следы и выяснив, что они имеют дело с «Легионом Смерти», бойцы Акки потребовали нанести удар немедленно – «слава» о кровавых «подвигах» легионеров давно разнеслась по всей Медее.
Акка уступила, пожалуй, первый раз в жизни. И рота со всех ног рванулась в погоню. Но – не успела…
Истерзанные тела послушниц и матушки Марии похоронили у закопченных развалин церкви. Трупы легионеров свалили в овраг за монастырем, их ожидала участь быть съеденными падальщиками. Черные чайки, заунывно крича, уже закрутили в небе над оврагом свою посмертную карусель.
Восьмерых оставшихся в живых врагов на ночь заперли в подвале, а утром вывели к воротам. И тут выяснилось, что среди них нет Каракурта. Не оказалось его и меж убитых. Для всех так и осталось загадкой, как и когда этому выродку удалось исчезнуть.
Суд был недолгим, а приговор – суровым. Вскоре бойцы Акки вбили в землю у ворот восемь заостренных кольев, обильно смазав их бараньим салом из монастырских запасов.
– Надеюсь, они не получают сейчас удовольствие, – хмуро пробормотала Акка, наблюдая, как раздевают орущих от ужаса легионеров.
Когда все было закончено, рота двинулась прочь, а у монастырских ворот, извиваясь на кольях и выкрикивая проклятия, остались восемь последних «парней Каракурта». Надеюсь, они прожили достаточно долго, чтобы прочувствовать всю меру страдания, на которое раньше так легко и охотно обрекали других…

6 января 2008 года

Первым человеком, который встретил нас на подходе, оказался Цендорж. Меня несли на носилках. Он подбежал, упал на одно колено, бухнул себя кулаком в грудь:
– Клим-сечен!
Я улыбнулся разбитыми губами:
– Спасибо, Цендорж.
Вскоре мы добрались до укрепленного лагеря – палатки, костры, аппетитный запах мясной похлебки. Батальонный врач, молодой парнишка, учившийся в свое время у Изольды Ивановны, осмотрел меня. Он уже знал, какая участь постигла послушниц и мать Марию, и все время повторял:
– Как же это, а? Ведь она же только добро… только добро делала.
Я ничего не сказал этому впечатлительному юноше, но подумал: «Добро почему-то всегда идет рука об руку со злом. Великий век был эпохой добра, но во имя этого добра люди пролили реки крови. Это неправильно, но это – жизнь».
Вечером, после заката, когда я, перебинтованный и накормленный, лежал на удобном ложе из шкур, ко мне в палатку пришла Акка. Села рядом, провела рукой по волосам. Я невольно сделал движение головой и тут же смутился – получилось как у кота, которого гладит хозяйка.
– Поговорим? – спросила Акка.
– Давай.
И – молчание. Я лежал и слышал сдержанный шум лагеря: голоса бойцов, звон оружия, треск ломаемых сучьев – кто-то запасал топливо для костров.
Наконец Акка решилась и спросила, осторожно, медленно выговаривая слова:
– Клим… Скажи… пожалуйста, скажи – где вы… где все-таки ты был три года?
«Черт! Эх, Аня, Аня, «айрон мейдон», даже сейчас тебя больше всего волнует не человек, а дело», – с горечью подумал я и ответил:
– Скажу, но сначала ответь: почему ты назначила командующим Борчика?
Вновь – молчание. Я скосил глаза, посмотрел на нее и с удивлением заметил, что Акка смутилась!
– Аня. – Я произнес ее имя и сам вздрогнул от того, как это прозвучало. – Аня, чем тебя покорил этот… слизняк?
– Он не слизняк, – торопливо заговорила Акка, и я почувствовал, как ей трудно и тяжело произносить эти слова. – Он просто… неуверенный… был. Я думала – человеку надо дать шанс, и он раскроется, станет настоящим…
«Эге, да ведь она пожалела его! – Мне вдруг стало весело. – Акка Кнебекайзе пожалела маленького гусенка, надеясь, что тот станет сильным и отважным, под стать ей. А гусенок оказался злобной трусливой тварью… Или нет? Или все еще проще… У-у-у, а ведь верно, не зря же один писатель в свое время сказал: «Русские бабы не знают, что такое любовь. Они или восторгаются, или жалеют, но с таким темпераментом, с такой чувственностью и страстью, что могут сжечь самую сильную любовь». Так вот в чем твой секрет, Анечка. Ларчик открывался очень просто. Я-то, дурак, все время думал, что тебе нужен такой же железный, как ты сама, мужчина, и из кожи вон лез, а удостоился лишь титула «генаврика». Ты же просто искала… сына, что ли? В общем, того, о ком нужно заботиться и кого можно пожалеть…»
– Я ответила на твой вопрос? – По ее голосу я понял, что Акка справилась с собой.
– Будем считать, что да.
– Тогда теперь говори ты.
– А что говорить? Разве ты не читала моих дневников?
Акка странно посмотрела на меня:
– Твоих дневников? Ты до сих пор ведешь дневник? Но где и как я могла их прочитать?
«Ай да Цендорж!» – мысленно я поблагодарил монгола, хотя сам велел ему передать записки Акке. Но теперь даже к лучшему, что она их не читала.
– Ну, что же ты молчишь, Клим Елисеев? Лжецом ты никогда не был.
Я приподнялся на локте, скривился от боли в боку.
– Да, Аня, я не был лжецом. Генаврику – так, кажется, ты когда-то меня назвала? – ни к чему лгать.
– Нет, – задумчиво глядя на меня, покачала головой Акка. – Ты теперь уже не генаврик. Все изменилось. Сейчас ты больше всего похож на того мужика из старинной побасенки: «Я медведя поймал! Так веди сюда. Не могу, медведь не пускает». Ты будешь говорить?!
Последнюю фразу она практически выкрикнула – на щеках обозначились резкие складки.
– Что ж, уговор дороже денег, – вздохнул я. – Начну с главного: после крушения «Кондора» на склоне одной из гор Экваториального хребта мы пошли на запад, стараясь как можно быстрее покинуть высокогорье – у нас не было ни еды, ни теплых вещей. И вот там…
В изголовье моего ложа что-то зашуршало. Акка, до того внимательно смотревшая на меня, перевела взгляд, и я увидел, как ее зрачки вдруг расширились, а лицо исказилось.
– Тихо, друзья мои, тихо, – прошелестел в палатке знакомый голос. – Эта штука бьет наповал с километровой дистанции, а уж с полуметра у вас просто нет шансов.
Вывернув голову, я увидел вороненый ствол пулевой винтовки, смотрящий на нас, а над ним в прорезе полога жутко улыбалось изуродованное лицо Лускуса…
– Зачем пришел? – хрипло спросила Акка.
– В таких ситуация обычно говорят: «Здесь вопросы задаю я», – сдержанно хохотнул Лускус. – Во-первых, здравствуйте. Домина Анна. Клим Олегович, рад видеть вас если не в добром, то по крайней мере в здравии.
– Что-то раньше таких любезных речей от тебя слышно не было, – фыркнул я. – Или набрался у своего императора? Там, при дворе, поди, одни высокоученые мужи, да? А за главного искусника у вас Каракурт. Глотку кому-нибудь перережет, крови попьет – потом сонет сочинит. Так?
Я тянул время, лихорадочно соображая, что предпринять. Умирать очень не хотелось, но и сидеть в одной палатке с предателем – это тоже было выше моих сил. Аккой, похоже, овладели еще более сильные эмоции, и она потихоньку, медленно, тянула левой рукой из ножен кинжал.
– Слушайте, ребята… – неожиданно как-то очень по-простому, по-дружески произнес Лускус, – вы чего, в самом деле? Совсем озверели? Какой Каракурт, какой двор? Я по делу, речь о жизни и смерти, если так можно выразиться. А вы… Один зубами меня готов загрызть, другая уже ножик достала, сейчас воткнет в единственный глаз.
– Воткну! – процедила Акка, выхватывая кинжал. – И никакая винтовка тебе не поможет…
– Если для вас это важно, то клянусь памятью родителей – я и мои люди не участвовали и не участвуем в войне.
– Тогда какого черта ты ходишь, как враг, с оружием? А, Лускус? – спросил я. Он в ответ вздохнул:
– Меня зовут Грибов. Полковник Главного управления военной разведки Федерации Максим Афанасьевич Грибов. И здесь, на Медее, я осуществляю специальную миссию. Майор Морозова, надеюсь, до вас доводили, как действовать в случае получения вербального кода? Извольте: «Так их увидев, исполнилась жалости Гера богиня и мгновенно Палладе крылатую речь устремила…»
Акка дернулась и опустила руку с кинжалом.
– «Дщерь Громовержца Кронида Паллада, ужели данайцам, гибнущим горестно мы хоть в последний раз не поможем?» – пробормотала она.
– Что за хрень? – довольно-таки невежливо спросил я, переводя взгляд с Лускуса на Акку и обратно.
– Отставить, сержант Елисеев. – Акка сунула клинок в ножны. – Это действительно сотрудник ГУВР. И мы обязаны оказывать ему всяческое содействие.
– Вот так-то лучше, – кивнул Лускус. – А теперь, друзья мои, давайте-ка прогуляемся. Тут недалеко.
– Елисеев ранен, полковник. – Акка отвернулась. Я вдруг понял, что она совершенно не рада тому, что на Медее появился кто-то старше ее по званию.
– Ну, это не проблема. Кости целы? А остальное поправимо, – и Лускус сунул мне знакомую трубочку со стимулятором. – Давай, Клим. У нас мало времени.
Из лагеря мы выбрались беспрепятственно. Лускус провел нас вдоль утесов, нависших над долинкой, в которой расположился батальон, благополучно минув два поста охранения.
– Ну я им устрою, когда вернусь! – рассерженной кошкой прошипела Акка.
– Если вернетесь, майор, – многозначительно сказал Лускус.
Следуя за ним, мы в полной темноте взобрались на косогор, обошли скалу – и замерли, пораженные. Перед нами у самой земли висело переливающееся тусклыми сполохами огня, шевелящееся облако, полное мерцающих искр.
– Что это?! – вскрикнули мы едва ли не хором.
– Всего лишь молекулярная пленка, – усмехнулся Лускус. Он подошел к искристому облаку, придавил его нижний край ногой и растянул полость входа. – Прошу. Транспорт не особо комфортный, но вполне надежный. Залезайте.
Мы, сгибаясь в три погибели, заползли внутрь светящегося мешка. Лускус влез следом, вытащил из-за пазухи короткую гирлянду из разноцветных пузырьков.
Внутри оказалось довольно-таки светло, хотя от бесконечной смены оттенков и пульсирующих вспышек рябило в глазах. Мы с Аккой попытались сесть, но пленка растянулась, стенки полости сдавили нас, и в итоге получилось, что мы полулежим в этакой светящейся кишке. Лускус, поглядывая на нас, улыбался, по очереди откупоривая пузырьки и принюхиваясь. Наконец, найдя искомое, он поднял руку и разбрызгал содержимое вокруг себя. Запахло корицей и еще чем-то незнакомым.
Некоторое время ничего не происходило, а потом вдруг рывком облако взмыло вверх, отчего содержимое желудка лично у меня подкатило к самому горлу. Акка, похоже, чувствовала себя не намного лучше.
Лускус, хитрым образом упершись в стенки полости, подмигнул нам:
– Ничего, терпите, лететь недолго – всего-то километров триста.
Чтобы отвлечься от неприятных ощущений и неотступной мысли, что вот сейчас мы мчимся черт его знает на какой высоте, а под задницами у нас всего лишь пленка толщиной в одну молекулу, я спросил:
– А как оно вообще… летает?
– Лекций о свойствах молекулярной пленки я вам читать не буду, – ответил Лускус. – Скажу только, что над нашими головами находится другая полость, намного больше, чем эта, и там идет процесс фильтрации и разложения атмосферного воздуха на различные газы. Одни служат для придания всему этому сооружению подъемной силы, другие выбрасываются через специальные сопла, приводя аппарат в движение. Ну, а управление осуществляется с помощью одоратики. Не поняли? Запахи. Вся система реагирует на определенные сочетания запахов. Старые, кстати говоря, технологии, их еще в позапрошлом веке придумали. И никакой электроники…
– Полковник, – прервала наш диалог Акка. – Куда мы летим?
– Вы, майор, – на переговоры, – сделав упор на «вы», ответил Лускус.
– Почему мы не могли поговорить на земле, там, у нас в лагере?
– А с чего вы взяли, майор, что переговоры будут со мной? – хмыкнул наш то ли похититель, то ли провожатый. – Там, куда мы направляемся, вас уже ждет приятная компания местных наполеончиков. Вот с ними вы и будете вести переговоры. Причем меня вовсе не интересует, как, каким образом, но результатом этих переговоров обязательно станет заключение мира между всеми враждующему сторонами.
– Да, но… – начала было Акка.
– Никаких «но»! Мне… – он голосом подчеркнул это «мне», – мне нужен мир. Иначе вся моя миссия может сорваться, а я привык выполнять поставленные передо мной задачи. Поэтому я буду держать вас, этого недоделанного императора, степных набобов, ханов, шейхов и представителей Горной республики до тех пор, пока вы или не договоритесь, или не помрете от голода и жажды. Мои люди…
– Ваши люди? – изогнула бровь Акка. – Свободники?
– Стэлмены, – в тон ей ответил Лускус. – Так вот: мои люди вооружены пулевым оружием и сами заинтересованы в том же исходе, что и я. Поэтому у вас нет выбора. С войной будет покончено…
– А как же Каракурт? – влез я. – С таким подонком мириться…
– Каракурта ищут. Найдут – удавят, – махнул рукой Лускус.
– Значит, с помощью стэлменовских технологий вы организовали похищение всех мало-мальски авторитетных и имеющих власть на Медее лидеров? Ну у вас и размах, полковник! – уважительно проговорила Акка.
– Лускус. Называйте меня, как прежде, домина Анна.
– Но как вам удалось склонить стэлменов к сотрудничеству?
Одноглазый рассмеялся.
– Я бы мог ответить вам, что это моя профессиональная тайна, но скажу иначе: у нас с ними оказались общие цели. Кроме того, мне пришлось дать их Поводырям некоторые гарантии…
Я слушал их, слушал – и все больше склонялся к мысли, что меня Лускус прихватил с собой просто так, на всякий случай. Мне во всех этих военно-политических раскладах ну никак не находилось места. Однако Лускус, словно угадав, о чем я думаю, произнес:
– Возможно, я бы подождал еще немного, но удивительная способность нашего сержанта влипать в опасные ситуации подтолкнула меня форсировать события – его жизнью я рисковать не мог.
– А на кой вам, господин полковник, моя жизнь? – удивился я.
– Лускус, Клим, просто Лускус. Ты мне нужен. Ты даже не догадываешься, насколько ты мне нужен. Впрочем, достаточно разговоров – мы подлетаем…
Полупрозрачные стены нашего воздушного судна, сквозь которые проглядывали звезды, изменили цвет, покрывшись бледно-зелеными разводами. Лускус извлек новый пузырек, наполнив полость запахом ванили, – и мы провалились вниз. Я разглядел прямо у себя под ногами пятна костров, полыхающих в котловине между горами.
– Прибыли, – довольно сообщил нам Лускус. – Прошу на выход.
Небольшая котловина оказалась густо заселенной – выбравшись из полости и вдохнув чистого горного воздуха, я огляделся и заметил множество цирков стэлменов, сооруженных все из той же молекулярной пленки. Костры, увиденные мною сверху, горели на склоне, огненной стеной отгораживая почти идеально круглый пятачок, внутри которого прямо на земле сидели люди – десятка два людей. Я разглядел белые бурнусы бедуинов, синие халаты монголов, накидки из шкур альб, кожаные плащи и серые куртки, сотканные из местного волокна.
К нам подошли два стэлмена с пулевыми винтовками наперевес.
– Проводите госпожу коменданта к остальным, – приказал им Лускус, – и сообщите, что время пошло. Мои условия они знают.
– Ну и методы у вас, полковник, – покачала головой Акка и двинулась к кругу костров, даже не взглянув на свой эскорт.
– А мы? – спросил я, чтобы как-то обратить на себя внимание задумавшегося Лускуса.
– А что – мы? Мы пойдем, поедим, выпьем и поговорим. Я надеюсь, дружище Клим, ты не откажешься присоединиться к моей команде?
Это прозвучало как-то двусмысленно. Я пожал плечами. Действие стимулятора заканчивалось, меня знобило, и очень хотелось прилечь.
– Ладно, ладно, пошли… – Лускус похлопал меня по плечу и повел к ближайшему цирку.
Внутри огромного купола горело несколько костров. Свешивающиеся сверху полотнища пленки разделяли цирк на множество отсеков, в которых, как я понял, и жили стэлмены.
– Заходи, располагайся, – одноглазый откинул струящийся розовым занавес, крикнул кому-то: – Мом, сообрази нам… как положено.
Я рухнул на лежанку, устланную пахучими сухими травами, и все тело отозвалось болью.
– Не переживай, сейчас старая Мом принесет конденсат, выпьешь и станешь как новый, – улыбнулся Лускус.
– Может, лучше я расскажу сейчас, что знаю… ну, то, что вам… тебе от меня нужно, и… ты меня отпустишь?
Лускус расхохотался, нелепо кривя изуродованное лицо, потом посерьезнел:
– Вообще-то я хотел предложить тебе, Клим, работать вместе.
– Работать? Над чем?
Он помолчал, словно раздумывая – «сказать, не сказать?». Наконец тихо и отчетливо произнес:
– Я уверен, что ОНО – здесь, на Медее. Ты, подозреваю, знаешь, в каком месте. Остается объединить усилия и…
Мне вдруг стало горячо-горячо. Вот, значит, что. ОНО. Он сказал не «иной разум», а просто «ОНО». «Объект зеро» – это действительно ОНО. Не изделие наших военных специалистов, не аппарат грейтов, а – ОНО. Смерть Игоря не была напрасной. И мне сейчас надо просто сказать этому усталому полковнику те слова, которых он ждет уже давно…
– «Бард» просил передать… перед смертью… «Меченому», что «объект зеро»… – как-то невнятно промямлил я – и умолк.
Лускус вытаращил на меня свой единственный глаз так, что казалось – он сейчас лопнет. От изумления он некоторое время не мог ничего сказать, потом покачнулся, отвернул голову, затрясся…
Я еще никогда не видел этого человека в таком состоянии и, несмотря на жар и слабость, даже сел и вытянул руку, пытаясь помочь ему.
– А-а-а-ха-ха-ха! – заорал вдруг Лускус, поворачиваясь. Я отпрянул – одноглазый хохотал! Он смеялся самозабвенно, со слезами и всхлипами, тряся головой и раскачиваясь всем телом. В наш отсек заглянули трое стэлменов с винтовками наготове, но Лускус только замахал на них руками – идите, мол. – Ой, я дурень! Ой, идиот! – прорывалось у него между приступами хохота. Я несколько успокоился и снова лег. Откинув пленку, к нам невозмутимо вплыла пожилая толстуха, вся в черном, с огромным носом, покрытым шрамовыми рисунками. Поклонившись всхлипывающему Лускусу, она поставила поднос с каменным кувшином, каменными же тяжелыми кубками и молча удалилась.
– Спасибо… Мом! – запоздало крикнул ей вслед одноглазый, рывком налил из кувшина и залпом выпил. – Уф-ф… Прости, Клим. Нервы. Знаешь, тяжело. Столько лет ходить вокруг да около запертой дверцы, а потом вдруг узнать, что кое-кто уже побывал за ней, – это нужно суметь пережить. Кстати, угощайся. Конденсат, самый настоящий стэлменовский конденсат, Мом его готовит как никто. Пей, чего смотришь? Сразу полегчает…
Я налил – и выпил. Кислое, обжигающее пойло, аж зубы заныли. И вдруг по всему телу пробежала волна жара, а потом сразу – странного расслабления.
Лускус снова подмигнул. У него это получалось очень комично – страшное лицо морщилось, сминалось, и единственный глаз вспыхивал, как гелиограф.
– Ты небось не понял ничего? – Он тоже прилег, глотнул из кубка. – Решил, что я того… тронулся? Гм, тронешься тут… Короче, Клим, «Бард», «Меченый» – это позывные агентов адмирала Баркинса. Слыхал о таком? И правильно, что не слыхал. Он – начальник разведки Объединенных флотов Великой Коалиции. Чего застыл? Не ожидал? Думал, шпионы грейтов – все сплошь неприятные типы, гнусные такие сволочи, типа Каракурта? Эх, Клим, Клим… да и я хорош, старый болван, расслабился. Как же: «изолированное сообщество», «никаких контактов с внешним миром». Не удивлюсь, если внедрение грейты делали на самом высоком уровне, сейчас у нас в правительстве столько всякой швали, запросто мог просочиться нужный человечек. Один генерал Жильберт чего стоит… Ладно, давай еще выпьем, и ты мне расскажешь все по порядку…
Мы выпили. Конденсат растекся по жилам, расслабив тело и развязав язык. Изложив Лускусу нашу одиссею, я подробно описал «объект зеро».
– И ты решил, что «Меченый» – это, конечно, я? – Лускус снова коротко хохотнул. – Эх, если бы все было так просто… Ох, возни теперь будет… Но ты – молодец. Иметь такую информацию и столько времени держать при себе! Надо будет еще обязательно забрать этого твоего монгола. Кстати, как думаешь – он не растреплет? Надо бы поскорее его сюда подтянуть…
– Цендорж – могила! – Я зачем-то поднял кверху сжатый кулак. – Умрет, но не скажет. А кроме того, он в тот момент ничего не видел.
– Ну, если в умелые руки попадет – ска-ажет, – Лускус неприятно оскалился. – Но будем надеяться, что нету на Медее таких рук. Впрочем… Ладно, как говаривали в старину, «цели ясны, задачи поставлены». Так что – «за работу, товарищи»!
– Погоди, погоди! – взмолился я. Конденсат размыл границы восприятия, и я даже не вспомнил, что передо мной целый полковник, да еще и Главного управления разведки. – Это тебе все ясно, а мне вот ни хрена не понятно, например. А поскольку я завербован по самое не хочу – ведь так? – мне ж тоже надо знать, что и как…
– Знать тебе, друг мой Клим Елисеев, – задушевно произнес Лускус, – надо ровно столько, сколько надо. Это – во-первых. Во-вторых, никто тебя не вербовал. Что ты вообще за слово-то вспомнил – «завербован»? Чушь какая… С другой стороны, что ж ты, отойдешь в сторону и прыгунов со своей Медеей будешь разводить? Не такой ты, по-моему, человек. И в-третьих: мы вот утречком слетаем с ребятами к Жорному лесу, вызволим Шерхеля, а то лежит наш бедолага сейчас в белой плесени, как в саване, и видит глупые сны…
– Так он жив?! – Я аж подпрыгнул на лежанке.
– Жив, жив, успокойся. И будет жив, если его вовремя выдернуть оттуда. Жорный лес – это существо такое, полип или амеба гигантская. Он испускает пси-волны, которые умертвляют местных животных. Трупы разлагаются с помощью белой плесени, симбиоз у них, а продукты разложения лес впитывает и таким образом питается. На людей лесное излучение оказывает снотворный эффект – и только. Но если в течение нескольких дней не вытащить из леса спящее тело, может наступить смерть от обезвоживания. Так что утром мы доставим Шерхеля, приведем его в порядок, ты отоспишься, отдохнешь…
Он с сомнением посмотрел на меня, усмехнулся и добавил:
– Хотя отдыхать тебе вряд ли придется.
– Это почему? – вскинулся я. – Раненым положено…
– Сам не захочешь, – загадочно сказал Лускус и легко поднялся. – Все, лежи, я пошел. Дел – по горло. Завтра увидимся…
Он вышел. Молекулярная пленка некоторое время колыхалась, вспыхивая волнами холодного пламени, потом вдруг откинулась, и в отсек не вошла – влетела… Медея!
– Кли-им! Милый Кли-им!
Я вскочил, обнял девушку, и так, в обнимку, мы опустились на лежанку, зарывшись в шуршащую духмяную траву…

7 января 2208 года

Проснулся я перед самым рассветом. Медея, свернувшись калачиком, уютно устроилась на моем плече. Осторожно, чтобы не разбудить девушку, я поднялся, стараясь не наступать на разбросанную одежду, натянул штаны, накинул куртку и вышел из цирка.
Утреннее зарево над горами окрасило небо в пурпурный цвет. Дышалось легко, и воздух казался настолько чистым, словно его пропустили через климатическую установку. Я поднялся чуть выше по склону котловины и сел на плоский валун.
Меня переполняли чувства. Наверное, это звучит банально, но поверьте, нет таких слов, чтобы описать мое состояние в тот момент. Счастье? Да, наверное, но все же счастье – это что-то конкретное, понятное и даже вещественное. Я же был не просто счастлив, я точно заново родился…
Два часа назад Медея сказала мне, что у нас будет ребенок. Я ответил, что это невозможно, у стерилов не бывает детей, но она не сомневалась – все так и есть. Наша одинокая ночь среди пустых домов в пустом поселке, сделавшая нас, чего уж там, мужем и женой, изменила все. Если бы я тогда знал, черт возьми, если бы я хотя бы мог предположить, то никогда не отпустил бы Медею в ту губительную вылазку под командованием Панкратова и Лапина.
Когда она рассказала мне, что им довелось пережить, когда перечисляла знакомых, погибших во время боя и бегства, у меня кулаки сами собой сжимались от злости и бессилия. Но, потеряв почти половину бойцов, батальоны все же сумели оторваться от преследования свободников и через неделю вышли к озеру, на дне которого покоился Второй малый модуль. Там они встретились с передовыми отрядами армии Чернышова…
Собственно, в военном лагере чернышовцев, где наши усталые и измученные оборонцы остановились на отдых, девушка и поняла, что станет матерью. И тут выяснилось, что многие женщины-стерилы в последние месяцы забеременели. В качестве примера Медея привела секретаршу Шерхеля Грету, подружку Цендоржа.
– Ты знаешь, Кли-им, таких уже сотни. Врачи говорят, что это планета влияет на нас, – рассказывала мне Медея. – Они говорят, что у нас изменилась кровь, что по-другому работают легкие. Ну, и это… Ты теперь нормальный, Кли-им, понимаешь?
И она смеялась, и я смеялся, и мы любили друг друга на сухом пахучем сене, под переливчатым пологом из молекулярной пленки, и звезды, проглядывающие через нее, смотрели на нас…
И вот я сижу под рассветным небом планеты, сделавшей мне такой подарок, в сравнении с которым все беды и горести кажутся проходящими, обыденными, даже житейскими делами, из которых и состоит жизнь.
Жизнь! В тот момент я понял – ради того, чтобы услышать от женщины, что она носит твоего ребенка, и стоит жить. Я не «сгину без остатка», как говорил давным-давно в хижине у Медных гор сибиряк, имя которого я забыл. После меня останется другая жизнь, мое продолжение, часть меня. И теперь нам всем нужно очень постараться, чтобы ничто не смогло сломать, нарушить естественный ход вещей. Свободники, «объект зеро», грейты, черти из преисподней – мне плевать. Я в первую очередь должен сделать так, чтобы тут, на Медее, наладилась нормальная, спокойная и безопасная жизнь.
И я сделаю для этого все…
В костровом круге по-прежнему сидели переговорщики, и, судя по всему, к консенсусу они пока не пришли. Стэлмены с винтовками сняли оцепление и теперь стояли несколькими группками, что-то обсуждая. Увидев меня, от одной из них отделился Лускус, подошел, хлопнул по плечу.
– Ох, и тяжело этим саксаулам приходится! Анька из них веревки вьет, натурально… Думаю, к обеду она всех дожмет.
«Если только среди переговорщиков не окажется какого-нибудь слюнтяя, которого она пожалеет», – подумал я и сказал:
– А Шерхель? Надо поторопиться…
– Уже. Уже вылетели, скоро доставят. – Лускус зевнул, прикрыв рот ладонью. – Устал я, брат Клим, как собака. Ладно, пойду вздремну, а ты пока осваивайся, отдыхай. С завтрашнего дня начнем искать твой «объект зеро». Ну, бывай…
Он ушел расслабленной походкой хорошо потрудившегося человека, а я остался сидеть. Спать не хотелось. Ледяные шапки на вершинах далеких гор вспыхнули огнем – Зоряная звезда вступала в свои права.
Неожиданно я обнаружил, что поодаль, прямо на земле, расположился старый, лысый стэлмен с короткой трубкой в зубах. Шрамовые татуировки сплошь заплели его голый череп, и казалось, что у старика голова покрыта кратерами, как поверхность лишенной атмосферы планеты.
– Утречка тебе доброго, хороший человек! – стэлмен приветственно помахал трубкой. – Не спится?
– И вам здравствуйте. – Я кивнул в ответ. – Вот, что-то решил встать пораньше.
Старик захехекал, жмуря глаза и морщиня лицо. Неожиданно прямо из-за ближайшего цирка взлетел уже знакомый мне летательный аппарат стэлменов, сооруженный из молекулярной пленки. Взлетел – и начал подниматься все выше и выше.
– Куда это они? – поинтересовался я у старика.
– Известно куда – на Аппо пошли. Там сейчас Большая сеть, там Зрячий и Знающий Пути.
Я усмехнулся.
– Разыгрываете? До Аппо на спейсере три нырка, это ж почти месяц с лишним…
– Ты зубы-то убери, ишь, разлыбился, – нахмурился стэлмен, – если я сказал – на Аппо, значит, на Аппо. Стэлмены если говорят, то только правое слово – знаешь?
Откровенно говоря, про этих звездных бродяг я слыхал столько всякого, что хватило бы не на один том какой-нибудь фольклорной энциклопедии. Поэтому я просто кивнул и собрался уходить. Ну не хочет этот бугристый дед рассказать, куда полетели его товарищи, – да и черт с ним.
– Обиделся, что ли? – старик снова захехекал. – Погоди, погоди, паря. Присядь-ка. Вот смотри: пузырь на двадцать тысяч подняться могет. На пятнадцати уже гравитроны работают, персоналки. Вы ж батареи и прочий энергетический снаряд побросали? А мы подняли, сберегли. От них гравитроны и питаются. И они тащат пузырь на луну здешнюю, на Аконит. Двенадцать с лишком часов, как раз покуда в пузыре воздух есть.
– А дальше чем дышать? – невольно спросил я.
– На Звездной Тропе дышать не надо, – веско ответил стэлмен. – Она, тропа эта, аккурат с Аконита и начинается. Зажмурился, чихнул – и ты на Аппо…
Я искоса посмотрел на старика – неужели не врет? Мне всегда казалось, что Звездные Тропы – байка, космическая легенда, миф. Хотя, с другой стороны, если реально существуют некие пути, по которым можно быстро перемещаться по Галактике, это объясняло многое, и в частности то, как стэлмены умудрялись оказываться там, куда не ходят спейсеры.
– То есть… То есть вы улетаете с Медеи? Но зачем? Почему? – мой вопрос прозвучал так, словно я и впрямь поверил в слова старого стэлмена.
Тот помолчал, раскурил трубку, выпустил несколько колец ароматного синего дыма.
– Почему мы уходим, спрашиваешь? Так ведь в чужом дому жить – это себя под дом кроить надо. А мы люди вольные…
– Разве это чужой дом?
– Конечно. Неужто сам не понял еще? Вот послушай-ка: давным-давно, в Великом веке еще, когда молодняк бунтовал да по-новому жить пробовал, появились в больших городах такие люди – скваттеры. Слово-то это давнишнее, и раньше еще так называли тех, кто сам собой на пустых, ничейных землях селился. Ну, в Великом веке таких земель уже не осталось. Зато были в городах дома, что без людей стояли. Вроде и хозяева у этих домов есть, а без жильцов дом как будто и ничей. Под ремонт ли, на слом ли, но стоит здание, когда и без окон, когда и в приличном состоянии. Вот и стали скваттеры эти селиться в таких домах. Обществом жили, коммуной, ну или системой, вот как мы, к примеру. Много так всякого было – и дурью баловались, и подворовывали, и листовки всякие против властей писали. Ну, и свальный грех, само собой, свободная то бишь любовь, сознание изменяли – словом, жили вольно. Никто их особо из таких домов не гнал, нет, бывало, конечно, что владелец захочет или продать, или сломать здание – тогда уж и до полиции доходило, до драки. А так – нет, жили себе и жили. Но только стали эти самые скваттеры замечать: если по-людски они живут, хозяйственно, то и дом вроде как помогает, тянется к людям. А если бардак да непотребства всякие, начинают тут странные вещи происходить: то болезни какие, то трубы лопаются сами собой и заливает все, то проводка замыкает, раз – и пожар, а то и стены рушиться начинают, потолки падать. Как будто дом пожрать хочет нерадивых жильцов, задавить, погубить или просто выжить. Смекаешь?
Я кивнул. Эос вставала над горами, очередной пузырь со стэлменами поднялся в воздух и поплыл вверх, быстро уменьшаясь в размерах. От потухших костров тянулись тонкие струйки сизого дыма. Акка, окруженная переговорщиками, что-то громко втолковывала им. До меня долетели обрывки фраз: «…система образования у нас должна быть общая…», «…три медицинских центра…», «…народная милиция…», «…в случае природных катаклизмов все силы…»
– Ишь ты, спорят! – усмехнулся старик. – Ну и ладно, может, и получится у вас… Все, прощевай, хороший человек, удачи тебе крепкой и путей верных. Пора мне.
– И вам легкой дороги и высоких звезд, – ответил я старому стэлмену.
Он ушел. А я еще долго сидел, смотрел на разгорающийся, набирающий силу день, на небо и горы, на людей. И хотя впереди нас всех ждала полная неопределенность, на душе у меня впервые за последние годы было легко и спокойно.